Шостакович. Маршал советской музыки - Леонид Валентинович Максименков
С чисткой и без чистки, ШДД прочно врастает в номенклатурные привилегии. В Питер возвращается 14 августа. 25 августа сообщает Т. Гливенко о женитьбе своего друга Лели Арнштама на Ирине Мейерхольд – дочери Мастера. И эта пара молодоженов собирается в Москву. У ШДД появился новый «выход» на московскую номенклатуру в лице главного режиссера «театрального Октября», члена РКП(б) с 1918 г., народного артиста Республики Всеволода Эмильевича Мейерхольда. Пробыв всего две недели вне курортно-больничной среды, 1 сентября фрейдистское бегство ШДД в болезнь и одновременная дойка советской власти возобновляется. ШДД в новом (старом для него) санатории КУБУ, на этот раз в Детском Селе (б. Царском Селе) под Петроградом. Тем временем из огромной семикомнатной квартиры после уплотнения Шостаковичам оставляют четыре комнаты. В остальных поселяются соседи – семья Сукачевых[45]. 26 сентября ленинградский музпред Наркомпроса вывез рояль, который был предоставлен музыканту во временное пользование.
«Офицерское скерцо». Тухачевский и другие
28 февраля 1925 г. ШДД совершает свой второй официальный визит в Москву. Здесь в жизни нашего 18-летнего героя появляется персонаж, который на многие годы негласно будет влиять на положение композитора в закулисной советской иерархии. Этот человек – холеный польский аристократ Михаил Тухачевский. На тринадцать лет его старше. Чудом сохранилось свидетельство об этом знакомстве, которое оставил сам ШДД в двух письмах к Яворскому уже после возвращения в Питер (от 8 и 16 апреля 1925 г.):
«С этим человеком, фамилия его Тухачевский, меня познакомил Квадри. Затем я играл ему, а он спросил меня, хочу ли я перебраться в Москву. Я сказал: Хочу, но… – Что, но? – Как же я устроюсь? – Вы только захотите, а устроить такого человека, как Вы, не будет трудно. Я сказал ему, что подумаю. В это время я еще не успел с Вами познакомиться ближе и поэтому мой ответ был нерешительным. Но после того, как я у Вас побывал во второй раз, то я решил обязательно ехать в Москву. Приехавши в Питер, я сразу же написал Тухачевскому письмо, в котором просил его сдержать обещание насчет службы и даже комнаты»[46].
ШДД описал номенклатурный статус нового знакомого: «Он занимает высокий пост, он имеет свой автомобиль». Тухачевский, обещая помочь при переезде в Москву, якобы говорил про заведование какой-то «музчастью». Ольга Дигонская считает, что речь идет о музыкальной части в Гостеатре имени Мейерхольда. Вряд ли. На Мейерхольда у Шостаковича был прямой выход через его закадычного питерского друга зятя Мастера Лёлю Арнштама. Тухачевский для этого был не нужен. К тому же на своих бюрократических путях режиссер не пересекался с военачальником. «Музчасть» последнего была частью какой-то другой игры, о существовании которой сегодня можно только гадать. Наркомвоенмор Троцкий, в иерерхию которого входил Тухачевский, любил агитационно-пропагандистскую работу. При нем в армии расцвели избы-читальни, издательства, начала выходить в свет главная военная газета страны – «Красная звезда». Но для участия в подобных проектах ШДД пришлось бы надеть военную форму. Это, разумеется, не входило в его планы и противоречило его независимой природе одинокого волка.
Неслучайно, что этих двух людей, как и в случае с Яворским, Брюсовой, Мясковским и многими другими, познакомил Квадри. У него были уникальные способности стряпчего. Он постоянно что-то устраивал и за кого-то просил. За друзей, за соратников, за родственников. Был связан с парижской эмиграцией, в которой, например, оказалась семья книгоиздателя Колбасникова – брата его приемной матери Надежды Николаевны. Неутомимой светской деятельности помогала его завидная практическая возможность «выхода» на очень влиятельных людей из советской элиты. В том числе из ленинского круга. В ранге народных комиссаров (министров) и полномочных представителей СССР за границей (советских послов). Квадри, например, писал другому соратнику по московской «шестерке» композиторов-современников Михаилу Старокадомскому, учившемуся на органиста в Московской консерватории: «Огорчил меня столь неблагополучный исход наших хлопот. Но все же постараемся поправить дело. Сегодня был у Красина. Завтра Луначарский наложит ходатайство, т. е. вернее резолюцию на твоих анкетах. Будем дело двигать дальше»[47].
Чудом сохранилась другая записка Квадри неустановленному лицу – некоему «дяде Мише», к которому он обращался на «ты»: «Дорогой дядя Миша! Прости меня за беспокойство, но у меня к тебе вопиющее дело. Моего товарища, тоже молодого композитора уводят с полка в Карелию. Ради Бога, сделай все, что можешь чтоб спасти и дать возможность продолжить его образование в консерватории. Прости. Любящий тебя. Мих. Квадри». Чтобы приблизительно вычислить личность влиятельнейшего «дяди Миши», нужно обратить внимание на имя-отчество на сохранившемся конверте: «Михаил Николаевич». Так звали Тухачевского. После этого можно и не смотреть на адрес получателя. Но знание московской географии вообще, а 20-х годов в частности никогда не повредит. Адрес этот «Георгиевский переулок, № 17, кв. 4». Строение располагалось рядом с правительственным гаражом в красно-кирпичном псевдорусском здании бывшей Георгиевской электростанции. Гаражи охранялись военными и чекистами. Возможно, по близости у крупнейшего военачальника были одна из явочных квартир или один из резервных рабочих кабинетов. Сын царского офицера Квадри, филигранно вмонтированный в советскую жизнь, был хорошо осведомлен. Для придания просьбе игривого оттенка написал «дяде Мише» просьбу от «любящего» его на чеке старорежимного Соединенного банка, штаб-квартира которого до революции находилась в Москве на углу Кузнецкого Моста и Рождественки. Здание стоит там до сих пор. В двух шагах от цитадели на Лубянке. Бывший белогвардейский офицер Квадри работал профессионально. Чек мог быть конспиративным подтверждением того, что послание – настоящее, а не провокация. Обращение «дядя Миша» придает кулуарной просьбе об отсрочке призыва неизвестного в ряды РККА некий фамильярный и понятный обоим романтический флер. Почему эта записка от расстрелянного в недалеком будущем Квадри к казненному позднее Тухачевскому чудом сохранилась именно у дворянина (еще одного дворянина в это саге) Старокадомского? Да потому, что именно тогда и подошел призывной возраст. Ехать в далекую Карелию на финскую границу с ее провокаторами-белогвардейцами не хотелось. С просьбой и рекомендательной запиской к Тухачевскому он должен был идти сам. Возможно, не дошел. Записка чудом осталась в его бумагах и была передана в архив. В 1937 году и за менее веские вещественные доказательства арестовывали и даже расстреливали[48]. В свете этого неудивительно, что Квадри без колебаний решил выполнить просьбу своего дружка Оборина и познакомил ШДД с Тухачевским.
Для историков-архивистов будущая трагедия 1937 года чувствительна еще и тем, что осталось мало следов материальной и документальной памяти о жертвах террора. Письма, записки, фотографии, воспоминания, документы, книги из их
