Шостакович. Маршал советской музыки - Леонид Валентинович Максименков
8 сентября поступает неожиданная новость – введение военного обучения в гражданских вузах. Девятнадцатилетнему Шостаковичу было о чем призадуматься. Тем более что «московские друзья» неблагожелательно отозвались о его странном опусе – «Офицерском скерцо». В Красной армии не было офицеров. Точка. Там верховодили «красные командиры». Употребление слова «офицер» без уничижительного уточнения авторской позиции рождало подозрение в белогвардейских или монархических симпатиях автора. Одно вызывающее название этого опуса могло потенциально запустить начало агентурной разработки молодого композитора. Вряд ли он это подозревал. Кто его на это надоумил? Все тот же Квадри? Сын помощника лейб-медика Двора Его Императорского Величества В. Богданов-Березовский? Кому посвящалось это скерцо? Молодой Дмитрий любил опасные шутки.
После предсказуемой смерти Фрунзе в Москве 31 октября 1925 г. Тухачевский идет на повышение и становится начальником штаба РККА – главным стратегом Красной армии. Сталину показались важнее его теоретические знания и стратегическое мышление, чем практическая работа. Был ли при этом Шостакович, подведенный Квадри к Тухачевскому, выведен из околономенклатурного резерва, неизвестно. Сомневаемся в этом. Один из главных законов советской кадровой политики исходил из того, что однажды вошедшие в этот реестр по своей воле выйти из него не имели права. Это было равносильно дезертирству или даже предательству. Вывести кого-то в расчет или в «кадровый резерв», хотя бы и действующим игроком, могли только высшие силы. В лице кремлевской власти и лично верховного вождя. Или смерть.
Мартовско-апрельские попытки заручиться патронатом Тухачевского не принесли ШДД никаких плодов. Более перспективным феодалом для молодого вассала оказался другой поляк – Яворский. 17 апреля в письме Оборину звучит незамаскированный скепсис по поводу сулившейся Тухачевским протекции, и одновременно вакуум одного несостоявшегося спонсора заполняет другой – Борис Яворский. Акции одного поляка пошли вниз. Другой поляк явно пошел на повышение:
«Спасибо за хлопоты с Тухачевским. Хотя мне кажется, что с ним ничего не выгорит. Но прошу все-таки его расспросить. Во всяком случае, рано или поздно, но в Москву я перееду. Сейчас я это решил и я это сделаю. Привлекает меня в Москве все-таки Яворский, а не М.Г.К. с ее выдающимися композиторами Гедике и Мясковским. Все-таки они стары, и нового от них я ничего не услышу»[53].
Далее следует попавшая под цензурные ножницы купюра: «Между прочим произошло занятное совпаденье. Мне Леонид Владимирович [Николаев] сказал: Познакомился я в Москве с твоим другом Обориным. Славный такой – пухленький – и сказавши это характерно чмокнул губами». Но Шостакович все же предпочитает говорить не о других, а о себе: «Меня все музыканты в Питере немного поругивают. А я терплю и думаю: скорее бы уехать в Москву, к Яворскому, который меня ругает, но за дело. В самом деле – после знакомства с Яворским у меня в корне переменилось мое музыкальное миросозерцание». Выстраивалась в ряд плодотворная эстафета поколений. Одна шеренга – это Оборин – Квадри – Тухачевский. Другая: Оборин – Николаев – Яворский. Третья: Шостакович – Яворский. В недалеком будущем на языке карательных органов подобное будет квалифицироваться как фракционные связи и группировки. Если в них «изымалось» одно вражеское звено, то крах терпела вся цепочка. Но пока о таком будущем никто не подозревал даже в страшном сне. Вели себя безответственно, наивно, по-ребячески. Открыто и в письменной форме делились новостями. С именами, паролями, явками. В том же письме к Оборину – неожиданный и большой кусок с претензиями к неформальному руководителю «шестерки» Квадри:
«Почему Миша считает, что мои занятия с Яворским недопустимы? Это мне неприятно. Почему он должен навязывать мне то, с чем я совершенно не согласен! Почему он заставляет меня восторгаться сочинениями Мясковского? Что за деспотизм. Потом его письмо, которое я получил от него дней 5 тому назад, носит определенно злобный характер. Или Миша хочет себя сделать своего рода Балакиревым, который не допускал всех остальных кучкистов думать иначе, чем он. Я попробовал в письмах к Мише прямо и откровенно изложить свои мысли, что я может быть сделал в немножко резкой форме, а мало ли чего не сделаешь, коли бываешь раздражен. Подумай: из света попасть теперь в тьму. Все эти Штейнберг и Ко – тьма, а Яворский – свет. И вдруг с головой опуститься в тьму. Да тут прямо можно с ума сойти. В особенности такому нервному человеку, как мне. Чем ближе я подъезжал к Петербургу, тем больше тьма засасывала меня и мне стало страшно и я сразу же написал письмо Мише, в повышенном тоне и не получив от него ответа, написал второе, еще в более повышенном тоне и вдруг я от него получаю ответ, который заключает в себе самые обидные и оскорбительные эпитеты по моему адресу. Тут и самовлюбленный мальчишка, да ты ничего кроме себя не замечаешь и т. п. Я признаться в начале просто не хотел на это письмо ничего отвечать. Все это Мишино письмо показывает, что он меня совершенно не знает, или не хочет знать»[54].
Разумеется, всем письмам к Квадри и от Квадри после его ареста суждено было быть конфискованными и сгинуть в бездне лубянских печей или спецхрана. Остается о них судить по их краткому изложению в письме Шостаковича ближайшему «другу» Квадри – Оборину. 19-летний ШДД в отчаянии: «Настроение у меня сейчас из рук вон плохое. Комнаты в Москве не найти, службы не найти, Володя помирает, тьма окружает, и в довершение всего начала пухнуть шея. Поганый город Москва, почему она не хочет дать мне места в лоне своем. Тамошняя теснота производит на меня скверное впечатление. Низкие дома, масса народу на улице, но все-таки я рвусь туда всей душой. Иногда я, учтя это, начинаю кричать. Просто кричать со страху. Все сомненья, все проблемы, вся тьма давит меня. Ну, вот. Стало быть, так»[55]. Эта анафема «поганому городу» Москве сродни мандельштамовскому возгласу о «курве Москве».
Трудно объяснить, почему в советской публикации также отсутствовал полный восторженного юмора постскриптум: «Кланяйся Анне Викторовне, Николаю Николаевичу, Тасе, Михаилу Владимировичу, Михаилу Леонидовичу, Михаилу Михайловичу, Юрию Сергеевичу, Владимиру Георгиевичу, Виссариону Яковлевичу, Толе Батте, Толе Егорову, Коле Федорову, Константину Николаевичу, Анатолию Николаевичу, Генриху (забыл по батюшке) Нейгаузу, Болеславу Леопольдовичу, Тухачевскому и всем, всем, всем»[56]. Восполним установочные данные на московских адресатов. Анна Викторовна – это Нина Викторовна Оборина, урожденная фон Вейденхаммер, мать Льва Оборина, Николай Николаевич – его отец, Тася
