Шостакович. Маршал советской музыки - Леонид Валентинович Максименков

– Наталья Николаевна Оборина, сестра Льва, Михаил Владимирович – Квадри, Михаил Леонидович – Старокадомский, Михаил Михайлович – Черемухин, Юрий Сергеевич – Никольский, Владимир Георгиевич – Фере, Виссарион Яковлевич – Шебалин, Коля Федоров – скрипач, Анатолий Николаевич – виолончелист, Толя Егоров – скрипач, Константин Николаевич Игумнов – директор МГК и учитель Оборина, Анатолий Николаевич – Александров, Генрих Густанович – Нейгауз, Болеслав Леопольдович – Яворский. Тухачевский – Михаил Николаевич. Анатолия Батте идентифицировать не представляется возможным.

Прекрасный образец перечислений русских имен и отчеств. Другой, благодаря письму будущему другу композитора Исааку Гликману из юбилейной Одессы 1957 г., через долгих и страшных тридцать два года, и сегодня не перестает умилять шостаковичеведов. Здесь же, в этом постскриптуме, видны первые примеры досконального знания Шостаковичем теории и практики утонченного и такого русского, петербургско-московского, этикета. Правильного и дипломатического политеса. Без знания нюансов подобной бюрократической науки побеждать, уникального владения им и умения применять на практике не сложилась бы карьера, да и элементарная комфортная жизнь ни одного человека в русском мире. Далеко бы ушел ШДД без точного запоминания и правильного употребления имен и отчеств? Вряд ли. Личные имена друзей и недругов, подчиненных и начальников, сослуживцев и соседей, коллег и оппонентов у него всегда будут на кончике пальцев. А главное, он бережно хранил в памяти имена и отчества сонма вождей. Тех, что еще на престоле, и тех, кто уже свергнут и сгинул в спецхране памяти.

Московский вояж был полон событий. Концерты, визиты к важным людям, смотрины. Первое прикосновение к тем, кто входил в зону действия решений Политбюро. Не достигнув двадцати лет, Шостакович открыл сеансы одновременной игры. Вернее, он ее не начинал, а лишь совершенствовал интригу пятилетней давности. Когда просил (или за него просили, не столь важно) продовольственные пайки из ленинского резерва и путевки в санатории, которыми награждались маститые советские сановники, но не безусые юнцы. Напомним, что тогда игроку не было и пятнадцати лет, а теперь – девятнадцати. Откуда у него этот инстинкт на нужных людей? Наследство от отца – чиновника царской палаты мер и весов? Или лихорадочное стремление к источникам и носителям власти – со стороны матери, мещанки из среды золотодобытчиков в Бодайбо?

Однако не все прошло гладко в той ознакомительной поездке. Отметим отрицательные тенденции. Сто лет спустя грубейшей ошибкой Шостаковича видится игра с двумя центрами власти. «Начальник» советской музыки Яворский – это один мир. Крупнейший советский военачальник Тухачевский – другой. Сеанс одновременной игры здесь был неуместен. В том, что он сообщил Яворскому о своих демаршах перед Тухачевским, видится незнание неписаных московских законов. Здесь не любили и не любят смешивать начальников и описывать перипетии хождения во власть, особенно когда речь идет о ее разных, а потому соперничающих и нередко враждебных центрах. Москвичи врожденно осторожны и подозрительны при перекрестных представлениях всех и вся друг другу. А нередко и при простых упоминаниях о них. Яворский, будучи старше ШДД на тридцать с лишним лет, не мог не увидеть в этом сюжете некую польскую или антипольскую (что одно и то же) интригу. Болеслав Леопольдович понимал или чувствовал, от кого это могло исходить, к чему это вело и куда могло привести. Разумеется, суперосторожный и весьма осведомленный в вопросах закулисья и очевидной польской интриги Кремля человек, он не мог поддерживать проект, в котором появлялось зловещее геополитическое измерение с элементами чекистской и военно-разведывательной игры, всегда и во всем сопровождавшей Тухачевского – главного кандидата Сталина на роль Наполеона в будущей Советской Польше, своего рода советского анти-Пилсудского.

Выдающийся педагог, а потому и психолог, Яворский разбирался в современной молодежи. Видел ее единовременный потенциал и перспективы на будущее, слабые и сильные стороны. Наивность, склонность к авантюризму. Карьеризм и понятное для молодости желание получить все и сейчас. В письме к Николаеву (23 апреля) он передает приветы пианисту Исаю Рензину, а через него – Виктору Городинскому и Шостаковичу. Рензин сделает административную карьеру в стенах родной консерватории, станет там одним из организаторов и завучем рабочего факультета, помощником директора по учебной части и деканом фортепьянного факультета. Большевик Виктор Городинский уже тогда был восходящей звездой в среде молодых консерваторцев, а на вершине карьеры займет пост зав. сектором искусств Отдела культпросветработы ЦК ВКП(б). Шостакович также учился хорошо разбираться в кадрах, организационной работе и в том, что на партийном языке презрительно называлось «групповщиной». 9 ноября он пишет Богданову-Березовскому: «Вполне согласен с тобой, что в единении сила, что ленинградским композиторам надо объединиться». Для этого нужно утереть нос Квадри и К° (который многое сделал для признания Шостаковича в столице) и создать Ленинградское объединение композиторов (в противовес Московскому, т. н. «шестерке»). В тот же день Богданов жалуется Оборину на болезни, но делится и перспективными планами: «В декабре здесь начнутся концерты нашей композиторской молодежи – Мити, Жоржика [Ионина], Клеменца, Безанова, Григорьева, Кушнарева и мои». Передает заочный привет Мише Квадри: «Встретил на днях в концерте Надежду Николаевну Квадри и был рад этому „кусочку Москвы“ и еще другому письму от Яворского. Пишу ему завтра»[57].

16 ноября Шостакович, настаивая на антимосковской интриге, посылает Яворскому фактический донос на того же самого Квадри, заодно лягнув Шебалина, своего будущего «дорогого Роню». Он пишет: «Сам Квадри наседка и глупый патриот. Имеет некоторые композиторские способности. Шебалин, малосимпатичный, на мой взгляд, человек, но с большим талантом. К сожалению, очень сух». Перед нами классическое двоемыслие или раздвоение сознания. То, что советский политический язык назовет двурушничеством, а психиатрия относит к симптомам расколотой личности. Но речь идет не о личных качествах, особенностях и преференциях Квадри, который сыграл едва ли не главную роль в выводе ШДД в московский свет. Эти личностные «струны» ШДД предсказуемо не задевает в письме к Яворскому. Понимает, чем это может обернуться для него самого. Планка поднята намного выше. Политический смысл приведенного фрагмента из письма превращает «сигнал» в полуполицейский донос, поданный человеку, облеченному на тот момент огромной властью в области советской музыки. Итак, повторим и прокоменнтируем написанное. По словам ШДД, Квадри – «наседка и глупый патриот». Разберемся с этим обвинением, которое композитор заочно и тайно выдвигает человеку, столько сделавшему для его карьеры, которому он вскоре посвятит свою Первую симфонию (ор. 10, написана в 1924–1925 гг.). Заведомой «наседке и глупому патриоту»? Двадцатилетний ШДД был в себе? Он отдавал отчет своим словам и делам?

В словаре русского языка Вл. Даля «наседка» – «дворовая птица, особенно кура, высаживающая цыплят, а иногда и высидевшая». Этот образ можно применить к Квадри. Да, он