Шостакович. Маршал советской музыки - Леонид Валентинович Максименков

симфонии, в том числе всемирно известную № 13 («Бабий Яр»), оплаченную Министерством культуры РСФСР. Он напишет шедевры камерной музыки. Все до последней ноты будет оплачено из государственного бюджета. В то же время партийная дисциплина даст ему моральное алиби не участвовать в общественных демаршах фрондирующей интеллигенции, будь то протесты против ползучей десталинизации или робкие возгласы в защиту диссидентов, Александра Солженицына или академика Андрея Сахарова. Ведь он же принес присягу на верность партии. Наоборот, он, как и годы Большой чистки и зрелого сталинизма, по-прежнему будет дежурно ставить свои подписи под письмами протеста в кампаниях, организованных Отделом пропаганды ЦК КПСС.

О некрологе ЦК и правительства, в котором он назван «великим» и «верным сыном Коммунистической партии», уже сказано. После смерти композитора в 3-м издании Большой Советской энциклопедии в духе этого партийного документа его творчество будет справедливо признано «одной из вершин музыкального искусства 20 века»[8].

Жизнь, а главное, смерть в номенклатуре, при исполнении обязанностей сделала Шостаковича синонимом советской власти, одним из ее столпов и институтов в области культуры и искусства. Слышится ропот возмущенных голосов: «Шостакович и номенклатура». Отвечаю. Его принадлежность к номенклатуре неоспорима. Она подтверждается сотнями архивных документов из архивов ЦК партии и правительства. Это – секрет Полишинеля. Особенность казуса Шостаковича в другом. Он оставался в обойме при Ленине, Сталине, Берии, Маленкове, Хрущеве и Брежневе. В чем же его отличие от столь критикуемого Т.Н. Хренникова, который проработал на посту генерального (первого) секретаря СК СССР с 1948 по 1991 г.? В том, что личное дело Шостаковича намного весомее, красочнее, драматичнее и интереснее.

Советская власть была одной из самых гибких и реформируемых, саморегулируемых систем государственного управления в мире. С потерей или уходом каждого вождя властная пирамида мгновенно консолидировалась и становилась еще железобетоннее. Через три дня после объявления о смерти «вождя народов» генералиссимуса Сталина «коллективное руководство» его наследников (они назывались «верными учениками и соратниками») устами Г.М. Маленкова решило «покончить с культом личности». Сам главный субъект «культа» при этом еще не был внесен в Мавзолей на Красной площади. Советская власть таким же образом в одночасье сотрет имя Хрущева, заменив его ярлыками волюнтаризма и субъективизма. Двадцатилетие Брежнева, едва ли не самое счастливое, мирное и благополучное в тысячелетней русской истории, через три года после кончины Леонида Ильича будет объявлено Михаилом Горбачевым «застоем». При Б.Н. Ельцине нещадной общественной критике будет подвергнута пятилетка перестройки, демократизации, ускорения и гласности, которая ассоциируется с именем М.С. Горбачева. Такая же ревизия происходила с верховными служителями двух других «трех китов» советской власти: органами государственной безопасности (и внутренних дел) и армией.

Имя Шостаковича, его слово и дело избежало подобной практики директивного ревизионизма. Самый официальный, если не официозный, из советских композиторов, де-факто государственник, а если судить по его многочисленным публичным заявлениям, откровенный и задекларированный сталинист, воинствующий безбожник, лауреат пяти Сталинских премий, автор апофеозных музыкальных панегириков в адрес генералиссимуса, он не был подвергнут ни малейшей десталинизации при Хрущеве. Лишь одно робкое поползновение сделать это в 1956 г. вызвало резкую реакцию не только его, но и его соратников. Они, по сути дела, сорвали проведение в мае 1956 г. II Всесоюзного съезда композиторов. Первый секретарь СК РСФСР Шостакович никак не был затронут критикой хрущевского наследия, хотя в первую половину правления Брежнева были заменены руководители союзов писателей, кинематографистов и художников. Его не затронула демифологизация, деидеологизация и демилитаризация при Горбачеве. В постсоветской России, особенно в «лихие девяностые» и нулевые, в духе господствовавшей тогда полуофициальной идеологии он вообще чудесным образом приобрел ауру противника коммунизма, антисталиниста, чуть ли не латентного антисоветчика, скрытого внутреннего эмигранта, замученного сталинским режимом. Что, по сути, было таким же вечным ревизионизмом, хотя он казался его практикантам благотворным и живительным, со знаком плюс. Посмертное политическое бытие ШДД (с августа 1975 г. по наши дни) – тема отдельного большого исследования. В этой книге оно не затрагивается.

Лакировка, делавшая из жизни и деятельности Дмитрия Дмитриевича палехскую шкатулку, происходила в том числе и потому, что собранная воедино фундированная, архивно-историческая политическая биография композитора полностью отсутствовала. При жизни Шостаковича не вышло в свет ни одного академического сборника его публицистических статей, выступлений, писем, критических статей. Безусловно, со стороны автора, его наследников и интерпретаторов, академической науки и исследователей в консерваториях в этом не было никакого интереса. Ввиду нецелесообразности и контрпродуктивности проекта. Публицистику пришлось бы изрядно порезать цензурными ножницами, а многие «свидетельства» просто проигнорировать. Что и было сделано в первой и последней попытке издания его общественно-политического наследства сборнике М. Яковлева (под этим псевдонимом работали известные музыковеды Л.Г. Гинзбург и Я.М. Платек) «Д. Шостакович о времени и о себе» (1980). Этот сборник до сих пор остается единственным собранием общественно-политической мысли композитора.

Предлагаемые очерки общественно-политической жизни великого советского композитора – лишь небольшая часть большого исследования, которое смотрит на его долгий путь на кремлевский олимп через призму истории КПСС и Советского государства. За несколько десятилетий работы над ним автору оказывали помощь, консультации и высказывали критические замечания десятки, если не сотни коллег. Начиная с тех дней, когда в октябре далекого 1978 г. я переступил стены редакции журнала «Музыкальная жизнь» и начал работать там внештатным корреспондентом. Всем им моя благодарность и почтение.

Потомственный почетный гражданин

Советские анкеты были непреклонными. Они напоминали стенограммы допросов следователей и ответы арестованных. Изначально все анкетируемые подразумевались виновными. От успеха их самозащиты зависело счастье быть оправданными и допущенными к каждой мизерной ступеньке пирамиды власти. До следующей ступени и анкеты. Язык этих типографских документов был полицейским. Заполнение всех граф обязательно. Ответы должны были даваться точно и подробно. Прочеркивания не допускались. Важнейшим секретом успешного прохождения анкетных жерновов было упорное и точное повторение написанного раньше, в прежних исповедях или доносах на самого себя. Не шарахаться в ответах. Не добавлять новых деталей. Не противоречить. Не путаться в показаниях.

За свою без одного года семидесятилетнюю жизнь ШДД собственноручно заполнил и подписал многие десятки, если не сотни таких анкет. Он сочинил множество кратких автобиографий. Приложил к ним миниатюрные официальные фотографии. На основании этих бумаг отделы кадров советских учреждений, где он работал или состоял на учете, собирали личные дела на работника отрасли. Справки с биографическими данными, официальные характеристики и поручительства, а также агентурные данные и картотеки спецслужб были главными критериями при оформлении разрешений для пересечения государственной границы СССР во время поездок за рубеж, для награждения орденами и медалями, при присвоения почетных и научных званий и степеней, удостаивании всевозможными государственными и международными премиями,