Лекции о Достоевском - Андрей Николаевич Павленко
Следовательно, пропаганда «социализма» в России середины 19 столетия являлась следствием преднамеренного желания его адептов навязать иллюзию, обладающую квазинаучными чертами, восприняв которую жители страны превращались бы в «послушное орудие» партии социалистов, бывшей той самой «сплочённой группой», которая, в свою очередь, составляла костяк одной десятой в социалистическом проекте Щигалёва.
Лекция девятая
«Бесы»: от подполья экзистенциального к подполью революционному. Подпольные «братство»
Вопрос: «Почему «Бесы»?»
Как уже отмечалось в конце прошлой лекции, Россия, её народ, а в особенности её образованный слой, оказались в последней трети 19-го века перед новой угрозой – появлением идеологии по переустройству мира, осуществляемой в жизни отлично финансируемой и организованной группой людей, подчиняющейся строгой иерархии и внутренней дисциплине. Это уже были не розовые мечты фурьеристов. Как скажет позднее Достоевский – это была «организация». Кроваво-красная организация.
Эта организация видела свою задачу в том – чтобы потрясти общественные основы России.
Если оставить за скобками саму метафору «бесов», фиксируемую евангельской цитатой и строками пушкинского стихотворения, то всякому становится ясно, что в романе «Бесы» речь идёт о «подпольной» организации революционеров.
В одной из предыдущих лекций я уже обратил внимание на то, что Достоевский рассматривает несколько «перфекционистских» моделей сверхчеловеческого: одну религиозную («святость» через «обожение») и три секуляризованных – «сверхчеловек» и путь к нему через: 1) самоопределяемое самоубийство; 2) самоопределяемое убийство «другого» (других) человека (людей); 3) коллективно-определяемое убийство других людей.
В романе «Бесы» Достоевским представлены первый секуляризованный вариант и третий. Поскольку же первый вариант я подробно рассмотрел в четвёртой лекции, постольку здесь речь пойдёт о случае, когда группа (организация) людей самостоятельно определяет условия, способы, форму жизни других людей, да, кроме того, определяет и ответ на вопрос – жить этим людям или умереть.
Именно поэтому «бесы» или в развёрнутом виде – «революционеры» (сверхлюди) и становятся предметом тщательного анализа Фёдора Михайловича.
Итак, кто такой «революционер-сверхчеловек»?
Вопрос: Среда, вызвавшая приход «Бесов»
Как мы знаем, события «Бесов» разворачиваются в провинциальном городе. Повествование романа начинается с описания одного из главных персонажей произведения: Верховенского Степана Трофимовича. Того самого Верховенского, который и окажется, по ходу повествования, кровно и идейно связан с главным революционером – Верховенским Петром Степановичем.
Кто же такой Степан Верховенский? Вот его характеристика:
«Скажу прямо: Степан Трофимович постоянно играл между нами некоторую особую и, так сказать, гражданскую роль и любил эту роль до страсти, – так даже, что, мне кажется, без нея и прожить не мог. Не то, чтоб я его приравнял к актёру в театре: сохрани Боже, тем более, что сам его уважаю. Тут всё могло быть делом привычки или, лучше сказать, беспрерывной и благородной склонности с детских лет, к приятной мечте о красивой гражданской своей постановке. (Курсив мой – А.П.)»[285]
Какие ещё характеристики даёт Достоевский. Он, Степан Верховенский, чрезвычайно любил своё положение «гонимого» и «ссыльного», однако никогда не был ни «под присмотром», ни, тем более, в «ссылке».
Это был человек «умнейший» и «даровитейший». Вернувшись из-за границы, «блеснул в виде лектора на кафедре университета в самом конце сороковых годов», защитил диссертацию о немецком средневековом городе, напечатал часть какого-то глубочайшего исследования о «причинах необычайного нравственного благородства каких-то рыцарей» и т.д. и т.п.
Наш современник и сегодня, что называется, «не вставая со стула», с лёгкостью приведёт с дюжину аналогичных примеров «умнейших и даровитейших деятелей» подобного типа уже из времени нашего[286]. До того уж, видимо, этот типаж распространён у нас в России.
Любой же современник Достоевского с лёгкостью бы догадался о том, что речь идёт о Тимофее Николаевиче Грановском (1813–1855), профессоре истории Московского университета, близком друге Н.П. Огарёва и А.И. Герцена, так сказать «Либерале» с большой буквы.
Почему же столько места и времени было уделено Верховенскому С.Т. (Грановскому Т.Н.)? Потому, что именно люди этого типа, с их вечной неудовлетворённостью своим положением в России, с их вечным брюзжанием об «отсталости России» от «передового Запада», с их постоянными (пустопорожними) либеральными мечтами и устремлениями, но, главное – с их всегдашней бездарностью и бесплодностью, всегда в прошлом и до сих пор – в настоящем, выступали главным тормозом в поступательном движении России и её народа.
В подтверждение моего предположения о либеральной бесплодности, Достоевский объясняет – почему же не было закончено «глубочайшее исследование» о «необычайном нравственном благородстве каких-то рыцарей»:
«Говорили потом, что продолжение исследования было поспешно запрещено, и что даже прогрессивный журнал пострадал за напечатанную первую половину. Очень могло это быть, потому что чего тогда не было? Но в данном случае вероятнее, что ничего не было, и что автор сам поленился докончить исследование»[287]
Нечего сказать: просто – блеск!
Как же нам и сегодня это до боли знакомо?! Как же часто приходится слушать стенания уже современных нам «даровитейших и умнейших» авторов, которым будто бы не даёт всеохватно раскрыться «рабская обстановка» в общественно-духовной жизни России? Стенаний, за которыми угадываются две банальных причины: лень и бездарность, но которые, в свою очередь, так искусно замаскированы этими либеральными стенаниями.
Только Боги знают, сколько раз и под сколькие аккомпанементы мне самому доводилось выслушивать эти стенания в среде людей, как их называл Достоевский, «тронутых образованием». Впрочем, хватит об этом.
Итак, почему Степан Верховенский? Почему роман начинается именно с него? Думаю, потому, что Фёдор Михайлович хотел прямо дать понять читателю – своим современникам – двойной тип связи: 1) умственнодушевный и 2) кровно-родственный.
Что порождает Степан Верховенский телесно, умственно и душевно? Прежде всего, это: пренебрежение ко всему окружающему, к «примитивному народному быту», к «рабскому духу народа», к желанию быть «как у них». Вот, как характеризует Достоевский истоки этой позиции в «Идиоте»:
«Ну, так факт мой состоит в том, что русский либерализм не есть нападение на существующие порядки вещей, а есть нападение на самую сущность наших вещей, на самые вещи, а не на один только порядок, не на русские порядки, а на самую Россию. Мой либерал дошёл до того, что отрицает самую Россию, то есть ненавидит и бьёт свою мать. Каждый несчастный и неудачный русский факт возбуждает в нём смех и чуть не восторг. Он ненавидит народные обычаи, русскую историю, всё. Если есть для него оправдание, так разве в том, что он не понимает, что делает, и свою ненависть к России принимает за самый плодотворный либерализм
