И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 3 - Дмитрий Львович Быков
— К вам прислушиваются в Киргизии?
— В делах литературных — да.
— А в политических?
— А в политических — я не думаю, что писателю нужны инструменты прямого влияния на власть. Это развращает, и вообще — зачем? Писатель должен останавливать людей от крайних ситуаций, тех, в которых действительно не остается выбора. Я опубликовал в Киргизии статью, открытое письмо, с призывом найти формулу согласия. И эта формула найдена, достигнут компромисс по Конституции, ситуация разрешилась, в общем, мирно... Я на это надеялся с самого начала.
— Но к самому феномену «бархатной революции» вы относитесь, надо думать, без восторга?
— Я к нему отношусь как к данности. Видимо, это неизбежный этап в развитии страны, коль скоро это в почти одинаковой форме случилось на постсоветском пространстве пять раз. Поэтому же я не верю в какую-то организацию «бархатных революций» извне — их могут поддерживать, но происходят они сами, по причинам объективным и понятным. Восторг испытывать не стоит, но ужасаться — тоже: нация постигает взаимосвязь свободы и ответственности. Учится не только быть свободной, но и договариваться и познавать себя. Вероятно, это этап неизбежный — после той, во многом дарованной свободы, которая осуществилась в начале девяностых. Если народ сумел обойтись без кровопролития и договориться — значит, созрел для подлинной свободы.
— Я не могу не спросить о вашем отношении к Советскому Союзу...
— Спрашивайте, но не обещаю, что вам понравится ответ. Я всегда повторял и сейчас скажу: для пространства, называемого сегодня постсоветским, советское решение национального вопроса было оптимальным. Советская власть вела в Средней Азии — говорю о ней, потому что знаю ее, — не колонизаторскую, а цивилизаторскую политику. Вместе с Россией наши страны вышли на мировую орбиту. Осуществился огромный прогресс — не обходившийся без ошибок, жертв, заблуждений, — но винить в этом одну Россию было бы безответственно. Многое делалось руками местной власти, в том числе и репрессии. У Советского Союза было много грехов и пороков, но национальная и культурная его политика заслуживает доброй памяти. Вот вам недалекий пример — Афганистан. Это наш сосед, он рядом, и афганцы всегда гордились независимостью. Тем, что их никто не колонизовал. Посмотрите на то, к чему они пришли. Думаю, это намного хуже советского варианта...
— Этот ответ мне как раз очень нравится.
— Ну, я рад.
— А как вы думаете — сумела советская власть чем-то заменить религию?
— Я атеист, не скрываю этого, и больше того — думаю, что только атеист может быть по-настоящему веротерпимым. Мне нравится в мусульманской стране изучать ислам, в европейской — христианство, я проникаюсь ими, как проникаются культурой, но ни к одной конфессии не принадлежу. Здесь мне близок Гёте — «Кто знает единственную религию, не знает ни одной». Искусственная религиозная ограниченность, думается мне, не приводит, а уводит человека от истины. Да, Советский Союз нашел, чем заменить религию. И для многих эта замена работала. Он предлагал верить в народ, в великую человеческую совокупность, — идеи, близкие богостроителям начала века. И народ уверовал, что способен творить чудеса. Одним из таких чудес был космос — космическая тема меня всерьез занимала, тем более что и Байконур расположен в Средней Азии. Никто на моем веку не мог подумать, что человек шагнет во Вселенную. Думаю, на моей памяти это было самым большим и самым общим счастьем. Люди оказались не готовы к собственному могуществу и к новому знанию — о чем, собственно, и написан роман «Тавро Кассандры». Но к идеям советского проекта — на новом этапе — они рано или поздно вернутся. А религиозная и национальная замкнутость будут признаны уступкой прошлому.
— Вы не думали продолжить «Тавро»? Вещь кажется искусственно оборванной, там были отличные сюжетные возможности...
— Думал об этих возможностях, потому что действительно исходная ситуация — возможность предсказывать судьбу человека, когда он двухмесячный зародыш, — дает шанс пофантазировать. Сама проблема остра — имеем ли мы право лишать человека права на рождение, если известно, что он вырастет тираном? И как это объяснить родителям? И если весь мир будет преследовать таких родителей, то не заслуживает ли он тирана и в самом деле? Но я ограничился тем, что написал: мне важна была именно тема неготовности человечества к новым знаниям и новым вызовам. Так и оказалось, к сожалению.
— Что вы особенно цените из написанного?
— Из своих детей трудно выбирать... Пожалуй, «Пегий пес, бегущий краем моря» — самый удачный пример вымысла: я ведь не Рытхэу, быта нивхов и вообще северных народов не знал совсем. Владимир Санги, нивхский писатель, которому и посвящена повесть, — дал мне крошечный толчок, рассказал легенду о мальчике, которого несколько суток носило по волнам. Все остальное — вселенную и мифы этих людей — я придумал сам, и получилось, кажется, убедительно. Кстати, вот вам пример героя, выжившего вопреки всему. Не такой уж я пессимист.
— К вам много детей привели сегодня. Вы говорили им какие-то напутственные слова — какие именно?
— Расти умным, люби родителей. Этого достаточно...
2006
Алексей Балабанов
После премьеры балабановского «Кочегара» среди коллег воцарилось непривычное благолепие. Все хвалят минимализм, красивые проходы под музыку и выдающуюся игру Михаила Скрябина — якутского короля Лира. Говорят даже, что Балабанов подобрел, что в новом его фильме сравнительно мало жестокости и много любви к маленькому человеку. Насчет «подобрел», может, и правда. Во всяком случае, кинокомпании СТВ, с которой Балабанов работает последние полтора десятилетия в тесном сотрудничестве с личным другом, режиссером и продюсером Сергеем Сельяновым, удалось его уговорить на несколько интервью в день московской премьеры.
Он сидел на втором этаже «Кодака-киномира», в буфете, за одним столом с Сельяновым, чьи реплики вы тут тоже прочтете. На интервью с ним всегда идут с тем же страхом и любопытством, что и на его премьеры, потому что никогда не знаешь, очень
