И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 3 - Дмитрий Львович Быков
— Вам и «Олимпус инферно» нравится у него?
— Там совершенно небывалый Кавказ, до него так не показывали эти места.
— А какая картина у вас сильней всего менялась в процессе?
— «Мне не больно», наверное. Там Рената Литвинова много придумывала. Она очень умная вообще. Я знал ее еще до того, как Муратова начала ее снимать, с незапамятных времен практически. Потом уже она стала сниматься в «Увлеченьях» и других картинах у нее, и получился образ, который ее несколько раздражал, она хотела от него отойти. Рассказывала, кстати, все время, что Муратова хочет ее в кадре раздеть. Очень сопротивлялась. Но я Муратову понимаю — тело у Литвиновой исключительной красоты.
— К вопросу о красивом теле: откуда вы взяли девушку в «Кочегаре»?
— Это Аида Тумутова. Она не актриса, фотомодель. Странно ведет себя: снимается для «Спид-инфо», там монтаж сделан, где я ее обнимаю — к моей голове приделано туловище педераста какого-то...
— Ну, это же реклама фильму...
— Ничего подобного. Это антиреклама фильму, а главное — я не обнимал ее сроду, не люблю.
— Правда ли, что Миронов отказался от «Груза»?
— Он отказался под странным предлогом — сказал, что больше не планирует играть отрицательных ролей. И Маковецкий отказался. Их дело. Больше не позову их, и все.
— А с Михалковым вам как работалось — в «Жмурках», скажем?
— А «Жмурки» же комедия, чего никто тогда не понимал. Всем почему-то примерещилась чернуха, это сейчас его дома держат, с гостями смотрят и хохочут. Михалков же с самого начала играл комедию, он отличный характерный актер, кое-что сам придумал — реплики какие-то с сыном, финальную сцену, кстати, где он охранник...
— А «Карачун тебе, Церетели»?
— Нет, это мое, в сценарии было. Но вообще он замечательный, понимающий и пластичный актер.
— Касательно «Жмурок»: Алексей Панин рассказывал, что он предлагал лицом сыграть всю сцену с удалением пули, а вы настояли, чтобы была эта натуралистическая сцена с разрезанием живота...
— Алексей Панин? Предлагал? Лицом? Он сериальный актер, взят за типажность, потому что хорошо сочетался с Дюжевым. У меня принцип такой — я стараюсь актеров подбирать по типажам, по маскам, чтобы зритель легче все про них понимал и сразу запоминал. Дюжева я заметил в «Бригаде», которая вообще хороший фильм, не сериальный, принципиально снятый на пленку, хорошо придуманный и сыгранный. И вот на его брутальном фоне нужен был другой бандит, истеричней и слабей. А никаких предложений по ходу съемок Панин не делал, и эта сцена не могла быть другой — там очень яркий врач придуман, и потому нужна была операция в кадре, с таким именно наркозом в виде стакана водки.
— Я еще «Морфий» очень люблю, потому что врач там действительно такой, как у Булгакова.
— А какой он у Булгакова?
— Чувствует, что не может никого вылечить, и потому заболевает сам.
— Да нет, он заболевает наркоманией ровно оттого, что он наркоман. Тоже без всякого подтекста. Хотя если вы так его видите — мне же лучше. Но колется он ровно потому, почему мой четырнадцатилетний сын нюхает в школьном сортире какую-то дрянь, наркотический табак, не запрещенный у нас. Неделю назад разбирались. Я понятия не имею, почему он это делает, и так же не могу объяснить, почему я в его годы в школьном же сортире пил портвейн.
— А сейчас пьете?
— Портвейн? Со школы не пробовал.
— Когда вас называют радикальным режиссером, вы соглашаетесь или возражаете?
— Я разный режиссер, стараюсь по крайней мере. Я стараюсь делать хорошее кино, чтобы его интересно было смотреть. «Счастливые дни» — радикальный фильм, нет? Только в той степени, в какой радикален Беккет, у которого было вот такое представление о человеческом существовании.
— Из всех ваших непоставленных сценариев мне больше всего нравится «Американец»...
— Мне тоже.
— Вы не планируете вернуться к нему?
— С нуля переснимать — нет. Мне всегда проще написать заново, чем переписать, — так и со сценариями, и с фильмами. А там отснят уже был порядочный кусок, девять съемочных дней. В том числе в Штатах. А в Норильске Майкл Бин запил, запил конкретно — наливал водку в бутылку из-под «аквы минерале», немаленькую, и в машине прикладывался. Поначалу это было почти незаметно, через два часа он уже просто не попадал в кадр.
— Это Россия на него так подействовала?
— Это у него было с ранней юности. Он конкретно так бухал, до трех литров крепких напитков в день, плюс наркомания. Но тогда об этом не знал никто. И я остановил картину, потому что так снимать было нельзя.
— Давно хочу спросить — вот у вас был «Брат», все говорили, что это новый герой, и вы соглашались. Где он теперь?
— Ну... Где теперь Сергей Бодров, вы знаете. Это был близкий мне человек. Очень умный, очень открытый. И я бы снимал его еще, конечно.
— Но я не про Бодрова, а про Багрова.
— А где Багров, я не знаю, не то снял бы «Брата-3». И я не исключаю, что сниму его — когда Багров опять где-то проявится. Но сейчас его нет, он прилетел тогда из Америки и куда-то делся. И я Бодрова снял в другой совершенно роли — капитана в «Войне». Потому что пришел другой герой, как этот капитан или как Чадов там... Я и сейчас думаю, что это у Чадова лучшая роль.
— А когда там Путин на стене у военкома, в виде портрета, в зале всегда был хохот и аплодисменты. Вы рассчитывали на этот эффект?
— Нет. Ну он просто там висит у них у всех, опять же без всякого второго смысла...
— Что вам нравится из советской классики?
— Много, разное. Тарковский был очень хороший режиссер. «Баллада о солдате». «Дело было в Пенькове» —
