Дневник экспедиции - Александр Фрост

Читали сорок минут.

— Итак, — сказал наконец статский советник, сняв очки. — Вы дважды встречались с этим человеком лично. В апреле — по его вызову, один, без доклада начальству. В июле — по его же вызову, один, в частном заведении под Удельной.

— Так точно.

— И не донесли.

— Не донёс, — сказал Морозов. — Первый раз — потому что в апреле у меня не было ни дела, ни улик, а был анонимный конверт, и всякий доклад кончился бы тем, что меня послали бы к врачу. Второй раз — потому что к июлю я уже был на пути к дознанию по товариществу «Север», и доклад отнял бы у меня это дознание.

— А третья причина? — тихо спросил Гельмерсен.

— Третья та, — сказал Морозов, — что я хотел понять сам. Это самолюбие, Пётр Августович, и я его вам предъявляю как есть.

Статский советник побарабанил пальцами по двенадцати листам.

— Знаете, что меня в этом всём смущает более всего? — сказал он. — Не то, что вы не донесли. Меня смущает, что он вас звал. Дважды. Он одиннадцать лет не показывается никому, а вам показался. И, судя по вашему же описанию, показался затем, чтобы уговаривать. — Он поднял глаза. — Чем вы, Александр Петрович, могли ему быть надобны?

Вот он, вопрос, подумал Морозов. Первый по-настоящему опасный вопрос за весь этот год.

— Я думал об этом много, — сказал он. — И полагаю так. Он одиннадцать лет ведёт своё дело, и за эти годы вокруг его вещей умерло не меньше десяти человек — по большей части не от его руки. Он это знает и, кажется, тяготится. Ему нужен человек в полиции, который эти смерти закрывает, — не подкупленный, а такой, который сам, по своему разумению, доводит дела до конца и не идёт дальше нужного. И он, по-видимому, решил, что я на это годен.

— А вы годны?

— Оказалось, что нет, — сказал Морозов. — Оттого он с сентября и перестал справляться обо мне.

Гельмерсен сложил листы и завязал папку.

— Секта, — сказал он, помолчав. — Вы пишете: полагаю, речь идёт о людях, соединённых верою в особые свойства этих предметов.

— Иначе я объяснить не могу, — сказал Морозов ровно.

— Я мог бы, — неожиданно сказал Свешников.

Оба посмотрели на него.

Ротмистр сидел прямо, положив руки на колени, и лицо у него было упрямое.

— Дозвольте, ваше превосходительство. Я в корпусе седьмой год и по сектам работал в Пермской губернии два года. — Он повернулся к Морозову. — Всё, что вы описали, на секту не похоже. У секты, Александр Петрович, есть три признака: собрания, деньги снизу вверх и толкование. Люди сходятся, приносят, слушают учителя. А у вашего — всё наоборот: собраний нет, деньги идут сверху вниз — он платит одиннадцати старикам пособия, — и никакого учения он никому не проповедует. Он даже не объясняет своим людям, зачем собирает.

— Что же это тогда? — спросил Гельмерсен.

— Хозяйство, — сказал Свешников. — Ваше превосходительство, это устроено как хозяйство. Ищут по всей губернии, скупают, свозят в одно место, ведут учёт, платят пенсии тем, у кого взяли, содержат дом для тех, кто мешает. Так не веруют. Так собирают.

Морозов посмотрел на него и подумал, что недооценил ротмистра — а это в его ремесле ошибка, за которую платят.

— Хорошо, — сказал Гельмерсен, поднимаясь. — Александр Петрович, ваш доклад я приобщаю. О непредставлении вами сведений в апреле и июле составлю отдельную записку — не для наказания, а для порядка: ежели после кто-нибудь захочет вас на этом ловить, у меня будет бумага, что вы явились с повинной сами.

— Благодарю.

— Не благодарите. Такие бумаги, — сказал статский советник, — пишутся, знаете ли, в обе стороны.

Наблюдение за Гладковым дало результат на девятый день дела.

Приказчик ликвидированной фирмы жил тихо, обедал в ресторане, ходил по антикварным лавкам и трижды в неделю бывал в бане. И вот на девятый день, вечером, он поехал не в баню.

Он поехал на Николаевский вокзал.

Свешниковские филёры доложили к десяти вечера: господин прибыл на вокзал в восьмом часу, взял билет второго класса до Челябинска на поезд, отходящий одиннадцатого ноября, и вернулся в номера.

— Одиннадцатого, — сказал Свешников. — Через двое суток.

— Багаж?

— Заказал доставку на вокзал десятого. Два места.

Морозов встал и прошёлся по комнате.

— Лавр Никитич, — сказал он. — Теперь берём. Только берём не в номерах и не на улице. Берём на вокзале, при багаже.

— Отчего?

— Оттого, что человек, который увозит краденое из столицы за две тысячи вёрст, повезёт его при себе, — сказал Морозов. — В номерах он бумаги не держит, а в дорогу возьмёт: он же не сумасшедший — оставлять в Петербурге то, ради чего едет.

Взяли Гладкова десятого ноября, в четвёртом часу пополудни, на Николаевском вокзале, у багажной конторы, куда он лично привёз два места и стоял в очереди на приём.

Он не сопротивлялся. Он посмотрел на Свешникова, на двух филёров и на