Дневник экспедиции - Александр Фрост

подержим двое суток и отпустим, а он после этого исчезнет из города, и весь наш след кончится. Пусть ходит. Пусть думает, что мы его не видим. Приставьте к нему двоих ваших, — они это умеют лучше наших, — и пусть смотрят, к кому он ходит.

Ротмистр посопел, но согласился, и в тот же вечер за Гладковым встало наблюдение — по-жандармски, посменно, аккуратно.

Студент принёс выписку сам — полстраницы, писанные набело, каллиграфическим почерком человека, зарабатывающего перепиской. Морозов положил лист на стол, и они втроём — он, Свешников и Плужин — склонились над ним.

«Выписка изъ дневника С. А. Нартова, 1902 г., листы 14–15».

«Отъ станціи трактомъ 26 верстъ до села, далѣе просёлкомъ на восходъ 9 верстъ до заимки Кузнецова. Отъ заимки берёзовымъ колкомъ на полдень, оставляя болотце по лѣвую руку, версты три съ половиною. Курганъ въ виду издалека, стоитъ особо, вышиною сажени четыре, съ провалившеюся вершиной. Мѣстные зовутъ его Сивая Могила и на нёмъ не пасутъ».

Дальше шла оборванная фраза — студент переписывал только то, что велели.

Морозов прочёл трижды.

Ни губернии. Ни уезда. Ни названия станции, ни названия села. Описание пути от станции, которой не назвал ни отец, ни сын, потому что оба знали её и без того.

— Никодим Ефремович, — сказал он. — Как называлась станция?

Плужин посмотрел на него виновато.

— Не помню, — сказал он. — Она была на предыдущем листе, в начале главы. А мне велено было выписывать с четырнадцатого.

— Заимка Кузнецова?

— Он про неё в тетради писал, что заимки той больше нет, сгорела в девятьсот пятом.

Свешников присвистнул.

— Стало быть, у нас на руках описание дороги, которая начинается неизвестно откуда.

— И которое стоило человеку жизни, — сказал Морозов.

Вечером он всё-таки попробовал — взял в публичной библиотеке географический атлас и путеводитель по Сибирской железной дороге и просидел над ними два часа, отыскивая станции, от которых трактом идёт двадцать шесть вёрст до села.

Таких станций на линии от Челябинска до Иркутска оказалось, по самому грубому счёту, около семидесяти. Сёл при них — сотни. Заимок, сгоревших в девятьсот пятом году, не значилось ни в одном справочнике, а курганы на картах не отмечались вовсе.

Он закрыл атлас и записал в тетрадь честно: «Без названия станции выписка бесполезна. Ищущим она бесполезна тоже — если только у них нет самой тетради».

И вот тут, дописав эту строчку, он остановился и посмотрел на неё.

Если у них нет самой тетради.

А тетрадь у них есть.

Убийца унёс дневник целиком — значит, у него есть и начало главы, и название станции, и всё прочее. Выписка студента ему не нужна. Он про неё, вероятно, и не знает.

Стало быть, в этой гонке Морозов отстал уже безнадёжно и обогнать не может ничем, кроме одного: он может найти человека раньше, чем тот уедет.

Он взял лист и перечитал ещё раз, уже иначе — не как сыщик, а как человек, которому в этом веке предстоит прожить остаток жизни.

«Сивая Могила». Курган, стоящий особо, с провалившейся вершиной, на котором местные не пасут скот. Западная Сибирь, лето девятьсот второго года. Двадцать шесть вёрст трактом, девять просёлком, три с половиною берёзовым колком, болотце по левую руку.

Где-то там, за две тысячи вёрст отсюда, в степи, стоит холм, из которого одиннадцать лет назад вынули сорок восемь предметов и, если верить чутью, вынули не всё.

И туда, к этому холму, ведут теперь все нити: и его собственная, и Ивана Ивановича, увёзшего своих людей «туда, где всё началось», и лондонская, и та, о которой он ещё не знает.

— Александр Петрович, — сказал Свешников, наблюдавший за ним внимательно. — У вас лицо человека, который собрался ехать.

— Мне отсюда до Иртыша, — сказал Морозов, — как до луны, Лавр Никитич. У меня стол, служба и начальник, который меня и в Гатчину не пустит.

— Это верно, — сказал ротмистр. — А только знаете, что я вам скажу? Ежели дневник взяли за тем, чтобы ехать, — поедут весною. Раньше не поедут: там до мая снег. Стало быть, у нас с вами зима.

Морозов посмотрел на него.

За четыре дня работы жандармский ротмистр Свешников, приставленный к нему для надзора, второй раз сказал «у нас с вами», и, судя по лицу, сам этого не заметил.

Вельяминов был прав. Это и есть самый опасный день.

К вечеру, впрочем, дело качнулось в другую сторону, и качнулось так, что стало не до наблюдений.

В отделение явилась экономка Нартова, Пелагея Ивановна, — испуганная, в платке, и с порога сказала:

— Ваше высокоблагородие, я вспомнила. Мне ночью не спалось, я и вспомнила.

— Что?

— Про засов, — сказала она. — Я вам показывала, что заложила его в одиннадцатом часу. А оно не так было. Я его заложила, а после барин меня кликнули сверху и велели не запирать, потому как они ждут человека и сами запрут.

— Кликнули во сколько?

— Да сразу, — сказала экономка. — Я только заложила — а они с лестницы: