Дневник экспедиции - Александр Фрост
Справки навели в тот же день. Двадцать свидетелей оказались семью, но семь тоже довольно: банкомёт, двое игроков и лакей показали в один голос, что господин Мезенцев сидел за столом с одиннадцати до половины четвёртого, проиграл сто восемьдесят рублей и уехал последним.
Морозов, впрочем, отработал племянника до конца — не из недоверия к алиби, а по правилу: отпадающую версию надо закрывать, а не бросать. Векселя Мезенцева оказались у двух ростовщиков, оба показали, что срок в декабре и что угроз никаких не было: за молодым человеком стояло наследство, и кредиторы это знали лучше него самого. Никто его не торопил и торопить не собирался — напротив, ему охотно дали бы ещё.
Свешников был мрачен весь вечер.
— Хорошая была версия, — сказал он наконец.
— Отличная, — согласился Морозов. — Как раз такая, какую предъявляют суду. Долги, наследство, ссора, дурная репутация. Присяжные любят.
— Оттого вы её и не любите?
— Я её не люблю оттого, — сказал Морозов, — что она объясняет удушение и не объясняет ни пластины, ни дневника. Лавр Никитич, запомните правило, оно вам в вашем ведомстве пригодится больше, чем в моём: если версия объясняет три обстоятельства из пяти, а два остаются лишними, — версия неверна. Лишних обстоятельств не бывает. Бывают следователи, которым лень.
На пятый день Морозова вызвал Гельмерсен — во второй раз и уже без чая.
— Ротмистр докладывает, что племянник отпал, — сказал статский советник. — Имеются ли иные направления?
— Имеются. Пропал дневник экспедиции девятьсот второго года — тетрадь в клеёнчатом переплёте, где описан путь к месту раскопок. Я полагаю, что дневник и был целью.
— Дневник, — повторил Гельмерсен и слегка поморщился, как морщатся от невкусного. — Александр Петрович, я вас позвал не за этим. Я вас позвал сказать неприятное, и скажу прямо: у меня сроки. Дело Нартова через две недели заберут.
— Кто?
— Не «кто», а «зачем», — сказал статский советник. — Покойный состоял в переписке с двумя лицами, я вам говорил. Оба лица за истекшую неделю справлялись о ходе дела через третьих лиц — вежливо, но справлялись. Когда о деле справляются такие люди, оно перестаёт быть уголовным и делается неудобным. Через две недели его передадут в другие руки, и в тех руках оно будет лежать, покуда не выйдут сроки давности по всему на свете. — Он посмотрел на Морозова. — Поэтому у нас с вами четырнадцать дней.
— Мне довольно, — сказал Морозов, хотя довольно ему не было.
— И ещё одно. — Гельмерсен раскрыл наконец папку. — Вы просили справку о фирме «Ратке и сын» по нашему ведомству. Вот она, и она, боюсь, вас огорчит.
Огорчила она чрезвычайно.
Фирма «Э. Ратке и сынъ» с сентября месяца сего года находилась под негласным наблюдением департамента — но не по делу о древностях, а по вывозной части: подозревалась в переправке за границу предметов, вывоз коих ограничен. Двенадцатого октября старший Ратке скончался в Лондоне от удара. Двадцать девятого октября сын, Эдуард Эдуардович, ликвидировал петербургскую контору, распродал обстановку и выехал за границу.
— Выехал двадцать девятого, — сказал Морозов. — А Нартова убили второго ноября.
— Именно, — сказал статский советник. — Так что вашего удобного лондонского злодея в столице на день убийства не было. Служащих его, впрочем, четверо осталось, и все четверо у меня в списке — извольте.
Морозов взял список и пробежал глазами.
Три фамилии были ему незнакомы.
Четвёртая — Гладков, Тимофей Прокофьевич, приказчик, ездивший по провинции скупать, — попадалась ему в мае, в деле гравёра Кульмана, в числе тех, кого он тогда проверил бегло и отбросил.
— Этого я знаю, — сказал он. — Полгода назад он у меня проходил как второй разъездной приказчик фирмы.
— Он и теперь разъездной, — сказал Гельмерсен. — Только фирмы больше нет, а он в Петербурге и никуда не собирается. По нашим сведениям, состоит нынче при некоем частном лице по комиссионной части.
— При каком?
— Не установлено, — сказал статский советник, и Морозов подумал, что за пять лет эти два слова, вероятно, произносились в этом кабинете тысячу раз.
Выписку Плужина он получил на шестой день.
Прежде того он пустил Дроботова по Гладкову — тихо, по-стариковски, без бумаг, как умел только Дроботов.
Надзиратель вернулся через сутки и доложил кратко:
— Живёт на Пушкинской, в номерах. Из фирмы ушёл двадцать девятого, как всех рассчитали, а сидит без места и не бедствует: платит вперёд, обедает в ресторане. Ходит по антикварным лавкам — я двоих торговцев спрашивал, оба говорят: заходит, приценивается, а не покупает. И вот что главное, Александр Петрович. Второго ноября вечером его в номерах не было. Швейцар показывает: ушёл в восьмом часу, вернулся под утро.
Свешников, слушавший, оживился так, что заскрипел стул.
— Берём.
— Не берём, — сказал Морозов.
— Отчего же?
— Оттого, что взять мы его можем один раз, — сказал Морозов. — Ежели он тот, кого мы ищем, у него в комнате нет ни дневника, ни пластины: он не дурак. Мы его возьмём,
