Абиссинец 1890. Том 6 - Сергей Насоновский
— Согласятся.
— Ты за них-то сам не решай, сперва спроси.
— Спрошу, батюшка.
— Александре скажешь, чтобы нательный крест при ней был. Кольца приготовьте, две венчальные свечи и чистый белый рушник под ноги. Образами старшие благословят дома. Остальное в храме имеется.
Отец Филарет закрыл книгу.
— И главное не свечи с кольцами. К исповеди подойдете не для порядка. Семью заводить — не новый сарай поставить. Там, коли бревно криво легло, можно венец разобрать. С человеком так не выйдет. Привыкайте говорить друг другу правду до того, как обида превратится во что-то большее.
Он посмотрел на меня поверх очков.
— Ты, Андрей, все норовишь сперва беду на себя принять, а после близким рассказать, когда она уже миновала. Для ратного человека оно, может, и привычно, но для мужа не всегда правильно.
Я невольно вспомнил, сколько раз возвращался к Саше с половиной правды. Батюшка попал точно в цель.
— Понял, батюшка.
— Вот и добре. Третьего февраля, во втором часу после полудня. Не опоздай.
Из церкви я вышел в приподнятом настроении. Дата наконец была назначена.
На обратном пути я свернул к торговым рядам. В одной лавке увидел кованую щеколду с широкой проушиной, как раз для двери будущей мастерской. Купил ее вместе с двумя крупными петлями. Лавочник завернул железо в старую газету и перевязал бечевкой.
Покупка вышла небольшая, но увесистая. Во внутреннем кармане лежал приказ, который скоро опять уведет меня из дома непойми куда; под мышкой — щеколда для сарая, которого еще не существовало. Жизнь опять складывалась чудно.
А возле правления меня окликнул козловский писарь.
— Андрей! Тебя в почтовой конторе ищут, извещение, вроде как, пришло.
— Какое извещение?
— Денежный пакет с Кубани. Почтмейстер без подтверждения личности выдавать не хочет. Пойдемте, Петр Петрович велел вас удостоверить.
В почтово-телеграфной конторе за перегородкой щелкал аппарат. Почтмейстер сверил мое имя с извещением и документами, затем вынес плоский пакет в плотной серой бумаге. По углам темнели четыре сургучные печати, пятая стояла посередине.
— Из Екатеринодарской конторы, — сообщил он. — С объявленной ценностью. Проверяйте печати и расписывайтесь.
Я проверил, все были целы.
Я расписался в книге и на квитанционном листке. Почтмейстер разрезал бечевку и вскрыл пакет при мне. Внутри лежали письмо, копия купчей и сверток с кредитными билетами. Мелкий остаток был серебром.
За курень в Червленой, хозяйственные постройки, сад и все сделанные при дворе улучшения выручили двести рублей. После расходов на оформление, доверенность, страховой сбор и пересылку осталось сто восемьдесят семь рублей шестьдесят копеек.
Я пересчитал деньги дважды.
Пятьдесят рублей за Ульму казались огромной суммой. Здесь было почти в четыре раза больше. На такие деньги можно поставить мастерскую и хлев, купить корову, семена, а может и еще на что нужное в хозяйстве хватит.
Радость получилась странная. Вместо кредитных билетов перед глазами встал наш кубанский двор, в котором прошло мое детство. Беленые стены, вишни у плетня, тень старой груши, батя у коновязи. Сама земля-то не продавалась, станичный надел оставался общинным. Но курень, сад и все, что семья годами поднимала своими руками, теперь уместилось в этом бумажном свертке.
Я аккуратно сложил купчую и письмо.
— Все верно? — спросил почтмейстер.
— Верно.
Деньги убрал во внутренний карман. Теперь там лежали рядом мое прошлое и мое ближайшее будущее: кубанская купчая и запечатанный служебный пакет с моим направлением во Владивосток.
К вечеру дела закончились. Эпов определил нас в гостевой дом: теплая комната, три узкие кровати, стол и маленькое окно в морозных узорах.
На кухне подали щи, саломаху с мясом и крепкий чай с колотым сахаром. После дороги и беготни по Козловской горячее пришлось к месту.
Когда посуду унесли, дядя достал из саквояжа ведомость, чернильницу и два пакета.
— Теперь дела служебные. Андрей, получишь причитающееся жалованье и деньги на дорогу.
Я расписался напротив своей фамилии. Дядя отдельно отсчитал жалованье и служебные деньги под отчет.
— А Семену? — спросил я.
— Бирюков получит сам и сам же распишется.
Аркадий Игнатьевич закрыл ведомость.
Я рассказал о разговоре с отцом Филаретом.
— Третьего февраля, после обедни. Во втором часу все проведем.
Дядя перестал укладывать бумаги.
— Третьего, говоришь?
— Так батюшка назначил.
Матвей Савельевич поднял глаза от кружки.
Аркадий Игнатьевич на несколько мгновений замолчал. По тому, как шевелил губами, я понял: считает дни.
— От Козловской до Владивостока больше пятисот верст. Даже зимником путь неблизкий.
Успеем ли?
— Если идти обычным обозом, то точно не обернетесь.
Он постучал карандашом по столу.
— И во Владивосток вы идете не для того, чтобы отметиться в канцелярии и сразу повернуть назад.
— Значит, нужны сменные кони, — сказал Матвей Савельевич.
— Или по две лошади на человека, — добавил я. — В дороге менять, да и на станциях, где получится.
— Получится не везде, — отозвался Рогов. — На южном тракте почтовых лошадей немного, да и дают неохотно.
Аркадий Игнатьевич кивнул.
— Ладно, это решим. Подготовим подмены на нескольких участках. Китайские лошади выносливые, но и их загонять нельзя. Сто верст на одной не пройти.
Он еще раз прикинул сроки.
— Так и так выходит впритык, Андрей.
На том разговор закончился. Деньги я переложил в поясной кошель под рубаху. Пакет Овсянникову оставил во внутреннем кармане полушубка, который повесил у изголовья. Щеколду с петлями сунул под кровать.
Легли рано. За стеной еще долго ходили люди, хлопала наружная дверь, кто-то смеялся во дворе. Потом гостевой дом затих.
Проснулся я от звона в ушах. Первый удар колокола выдернул из сна, не дав досмотреть его. Я открыл глаза и несколько мгновений не понимал, где нахожусь: чужой потолок, окно справа, у стены темный сундук.
Второй удар, третий.
Твою ж… Да это набат.
На улице закричали. Мимо окна пробежали люди. Где-то совсем близко затрещало дерево.
— Пожар, — сказал Матвей Савельевич.
Он уже сидел на кровати и натягивал сапоги. Аркадий Игнатьевич поднялся почти одновременно со мной.
Одевались в темноте. Я накинул полушубок, проверил пакеты во внутреннем кармане и выбежал следом за дядей.
Над Козловской стояло зарево.
Горел большой станичный хлебозапасный амбар за правлением. Пламя уже поднялось над крышей и рвалось длинными языками. Снег на площади отливал
