Эхо отражений - Геннадий Борисович Марченко
— Нескромный вопрос можно?
— Задавайте.
— Сколько стоят ваши услуги?
— Вам они ничего стоить не будут, так как Мария Андреевна заранее всё сама оплатила. Женщиной она была предусмотрительной. Жаль будет, если вы откажетесь от наследования, все её траты окажутся впустую.
— Хм, ясно… Тогда у меня ещё один нескромный вопрос… Может, покойная помимо жилплощади мне ещё и денежные средства завещала?
Котт чуть заметно улыбнулся:
— Все имевшиеся на банковском счету деньги — а это порядка пяти миллионов рублей — она пожертвовала фонду защиты бездомных животных. Я этим радетелям за братьев наших меньших после кончины Росси соответствующее письмо отправил. Сама Мария Андреевна, кстати, держала кошку, которая после её смерти куда-то исчезла. Может, ещё и вернётся. Если будет к кому.
Он со значением посмотрел на меня, а я допил кофе, поставив пустую чашку на такое же белое блюдце с узором по краям, и задал вопрос, который меня волновал с самого начала:
— Если не секрет, как умерла Мария Андреевна?
— Насчёт того, умерла ли она дома — можете не переживать. Мария Андреевна Росси скончалась в многопрофильной клинике имени Пирогова в результате обострения сердечной недостаточности, которой страдала в последние годы. Это со всех точек зрения положительный момент, так как, скончайся России дома, то труп могли бы посчитать криминальным, и заключения о смерти можно было бы ждать чуть ли не месяц, пока не состряпают отказ об заведении уголовного дела. А без заключения о смерти и не похоронишь, и наследственное дело не откроешь. Кстати, согласно завещанию, её тело было кремировано, а урна с прахом покоится в стене колумбария Пороховского кладбища. Я проследил за этим, включая установку вчера гранитной плиты на нишу, так как и своё погребение тоже Росси оплатила заранее.
— Она была верующей?
— Судя по тому, насколько я её знал, нет. Возможно, для рождённой в СССР в этом нет ничего удивительного, а на старости лет после развала Союза не стала менять своих убеждений.
— Да и кремировать тело — не христианский обычай, — добавил я. — И что же, у неё вообще никакой родни нет, кто мог бы претендовать на эту жилплощадь?
— Почему же, дальняя есть, и она навещала меня только позавчера, — Котт скорчил мину. — Неприятная парочка, скажу я вам. Родственницей является некто Валяева Инна Владимировна, какая-то троюродная внучатая племянница. Приходила она с мужем. Подняли крик, что Мария Андреевна, переписывая завещание, была не в своём уме, и что я её охмурил, что они подадут в суд… Я даже не знал, что этим хамам возразить. Думал уже полицию вызывать. Откуда они только узнали о кончине дальней родственницы⁈ Ведь Росси, насколько я знал, не поддерживала с ними отношений.
— Так первоначально завещание было составлено в их пользу?
— А вот и нет. Изначально Мария Андреевна завещала свою комнату масонской ложе «Северная Пальмира». Причём это завещание был составлено ещё в те времена, когда она состояла в ложе. А затем вдруг, незадолго до кончины, вписала вас как единственного наследника.
— А масоны эти претензии не предъявляли?
— Так они, вполне вероятно, и не знали, что являются наследниками. Если только сама Росси им — ну или кому-то лично из руководства ложи — об этом не сказала.
— А у этой… как её… Валяевой — у неё есть шанс выиграть дело?
— Практически без шансов, — снисходительно улыбнулся Лев Эдуардович. — Итак, Иван Александрович, прежде чем дать согласие на вступление во владение комнатой, наверняка вы захотите её посмотреть?
— Да уж, хотелось бы…
— Тогда можем отправиться туда прямо сейчас. Ключ и дубликат от квартиры и комнаты у меня, я их вам потом передам. А свой рюкзак можете оставить пока здесь, мы всё равно сюда вернёмся.
— Хорошо, только паспорт и деньги возьму на всякий случай.
Пару минут спустя мы покинули спрятанный во дворах Измайловского проспекта сталинской постройки дом, в котором располагалась нотариальная контора. Котт нажал кнопку на брелоке ключей, и чёрный «BMW ×7» приветливо мигнул фарами. Блестящая поверхность машины была усеяна мелкими капельками недавно прошедшего дождя. Почему-то мелькнуло сравнение с бисеринками пота на коже темнокожего атлета.
Хоть и утверждала Фрейндлих, что «у природы нет плохой погоды», но для меня осень — самое мерзкое время года. Не сентябрь, когда ещё тепло и относительно сухо, а вот именно промозглые октябрь и большая часть ноября, когда всё хмуро и серо, и ты с нетерпением ждёшь, когда наконец всю эту мерзость прикроет снегом. А там и Новый год не за горами — самый любимый в России праздник.
— Садитесь на переднее пассажирское, — пригласил Котт, обходя машину спереди. — Или вы предпочитаете ездить сзади?
— Нет, нет, как раз спереди, — заверил я, забираясь в салон.
Здесь пахло кожей и ещё чем-то едва уловимым, каким-то дорогим, судя по аромату, освежителем, хотя в районе лобового стекла никаких пузырьков на шнурочке не болталось. Да уж, это не мой подержанный «Логан».
Негромко заурчал двигатель, демонстрируя скрытую мощь, «бумер» плавно тронулся в сторону Невского проспекта. Лев Эдуардович вёл машину аккуратно, а когда какой-то лихач на «KIA» его подрезал, просто печально вздохнул, добавив:
— М-да…
До бывшего доходного дома на Гороховой добрались минут за пятнадцать. Здание стояло буквой «П» с ведущей во внутренний двор аркой, в которую мы и нырнули. Во дворе были припаркованы белая «Мазда» и старенький «Фольксваген». Как раз, когда мы парковались, из правого под… тьфу, парадной выплыла конкретная такая милфа лет под тридцать, с накачанными губами и выделявшимся под модной курточкой бюстом, наверное, тоже накачанным. Когда мы покидали машину, она села в «Мазду», и первым делом откинула зеркальце, чтобы проверить качество наложенного макияжа.
— Идёмте, — поторопил меня Котт.
Мы двинулись к той же парадной, из которой вышла милфа, уже выезжавшая на своей «Мазде» со двора. Вспомнилось, что и бордюр в Питере называют поребриком. А то обмолвишься так по-простецки, как с детства привык говорить — и поймаешь на себе косой и, возможно, даже немного презрительный взгляд какого-нибудь коренного петербуржца.
Дверь была с домофоном, но у Котта на небольшой связке ключей болтался магнитный брелок, который и обеспечил нам проникновение в парадную. Ну да, чувствовался дореволюционный лоск, хоть и весьма обшарпанный. Одна лепнина на потолке чего стоила. Побелить бы его
