Предмет за номером девять - Александр Фрост
Вторично.
— Аполлинарий Львович, — не оборачиваясь, сказал Морозов, — велите позвать дворника, и пусть найдут, кто из жильцов не спал в ту ночь. И запишите: спрашивать всех о человеке, который приходил сюда покупать медную застёжку.
— Медную застёжку, — повторил Бекетов ровно, и Морозов услышал, как за спиной у него по бумаге пошло перо. — Дозвольте уточнить, Александр Петрович: мы полагаем угар убийством из-за медной застёжки?
— Мы полагаем, — сказал Морозов, — что человека, который дважды приходил в дом, из которого потом вынесли троих, следует установить. Пишите как есть.
Он оставил Бекетова описывать мастерскую и прошёл в чуланчик — узкую комнатушку без окна, где переплётчик, судя по всему, держал припас и всё, что дорого. Прикрыл за собой дверь.
В темноте, у задней стены, на средней полке, лежал свет.
Он был слабый — не тот, что горит ровно и дышит, а угасающий, размазанный, каким Морозов увидел его на пальцах Ольги Дмитриевны на тропе у Тучкова. Свет лежал длинным пятном, вершка в три, и по краю был смазан: брали на себя, торопясь.
Морозов постоял, привыкая. Потом достал спички, зажёг, посмотрел при огне.
На полке было пусто. Пыль на дощечке лежала ровным слоем, а посередине, там, где угасал зелёный, темнел прямоугольник чистого дерева.
Он вышел из чулана, аккуратно притворил дверь и постоял в мастерской, пока лицо не сделалось таким, каким ему полагалось быть.
Двадцать девятый номер списка. Первый из семерых, к кому он не успел. Он ходил по этим адресам три недели, глядел на людей и уходил, потому что сказать было нечего, — и вот теперь на Слоновой улице стояла чистая, бедная мастерская, в которой некому было отказывать покупателю в третий раз.
— Александр Петрович. — Бекетов возник в дверях с описью в руках, вежливый и невозмутимый. — Осмотр окончен. Позволительно ли спросить, что вы искали в чулане?
— Пустое место на полке, — сказал Морозов. — И нашёл.
— Виноват?
— Из чулана вынесли вещь, Аполлинарий Львович. Пыль по полке лежит ровно, а посередине чистый прямоугольник, вершка в три. Вещь стояла давно и взята недавно. Внесите в опись: полка вторая, след предмета, предмет отсутствует.
Бекетов помолчал ровно столько, чтобы молчание было заметно.
— Внесу, — сказал он. — Хотя, признаться, не понимаю, отчего мы полагаем этот предмет украденным, а не проданным самим хозяином. Люди в таких квартирах, знаете ли, продают вещи регулярно.
— Оттого, что в тетради у него записано: покупателю отказано. Вторично.
— И оттого, — Бекетов чуть наклонил голову, — что вам угодно было это в чулане... почувствовать?
Вот оно, подумал Морозов. Началось. И сказал спокойно:
— Оттого, что я двадцать лет смотрю на пыль. Вам тоже советую: полезнейшая вещь, лучше всякого свидетеля, врать не умеет. Опись перепишите набело, я подпишу.
Он вышел во двор. Пахло талым снегом, мокрой золой и щёлоком из прачечной; над колодцем двора висел серый кусок неба. Дроботов, посланный с утра по своим тропам, уже ждал у ворот и, увидев лицо Морозова, ничего спрашивать не стал.
— В больницу, — сказал ему Морозов. — Девочка выжила. Она лежала на кухне, лицом к двери. У неё, Кузьма Игнатьевич, могло не хватить сил дойти до двери — а она дошла и легла у щели. Значит, соображала. А кто соображал, тот, случается, и видел.
— Дитё, — с сомнением сказал Дроботов. — Девять годков. Что она вам покажет?
— Что-нибудь да покажет, — сказал Морозов. — Дети — свидетели скверные и честные. Они не знают, что важно, и оттого запоминают всё подряд.
Он поднял воротник и пошёл со двора, и всю дорогу до больницы в голове у него, вытесняя прочие мысли, стояла одна короткая строчка, писанная аккуратным женским почерком в списке, который стоил его составительнице жизни:
«Пески, Слоновая. Застёжка книжная, медная, старой работы. Горит ровно, сильно, при мне не гасла».
Глава 2 (17)
Девочку звали Настя, и она сидела на койке в детской палате Обуховской больницы, обняв колени, и смотрела на дверь.
Это первое, что отметил Морозов: она смотрела на дверь. Не в окно, не в стену, не на соседок по палате — на дверь, и когда та отворялась, вздрагивала и подбиралась. Девять лет, тонкая шея, обгрызенные ногти, из-под чепца выбиваются светлые волосы. Морозов остановился на пороге и дальше не пошёл.
— Настасья Петровна, — сказал он от двери, — я из полиции. Александр Петрович. Я к вам ненадолго и близко подходить не буду, вон стул, я на нём сяду. Можно?
Девочка подумала и кивнула.
Сиделка, суетившаяся сзади, начала было: «Скажи дяденьке, деточка, как оно...» — но Морозов повёл на неё глазами, и сиделка ушла. Он сел на стул у двери, положил руки на колени и с четверть часа говорил о постороннем: что на дворе капель, что Нева вспухла и лёд, говорят, пойдёт на той неделе, что кормят в больнице скверно, зато молоко хорошее. Он знал, что
