Предмет за номером девять - Александр Фрост
Про отца с матерью он не спросил ни разу. Настя сказала сама, глядя в одеяло:
— Их закопают без меня.
— Не без вас, — сказал Морозов. — Я распоряжусь, чтоб дождались, покуда вас выпишут. Это в моих силах.
Она подняла глаза, и он увидел, как в них что-то встало на место. С этого мгновения она стала отвечать.
Отвечала обстоятельно, как отвечают дети, которых учили не врать. В воскресенье вечером у них пили чай: тятя, мамка и дядя. Дядю она видела не в первый раз — приходил и раньше, ещё до Рождества. Не сосед. Приходил всегда вечером и всегда с гостинцем: в тот раз принёс мятных пряников, и она их ела, а потом ей велели идти спать за занавеску.
— А дядя какой из себя?
Настя задумалась крепко, по-настоящему, и ответ выдала такой, что Морозов мысленно снял перед ней шляпу.
— Обыкновенный, — сказала она. — Не старый и не молодой. Борода не растёт — бритый. Пахнет... — она сморщила нос, — как в бане, когда угольями. Дымом. И ещё сладким. Одеколоном, что ли.
— А руки?
— В перчатках, — сказала Настя сразу. — Он их не снимал. Мамка ему говорит: сымите, чай, не на улице. А он смеётся: у меня, говорит, руки чёрные с работы, я в перчатках привык. И весь вечер так сидел.
Дальше Морозов вёл её тихонько, шагами по четверть аршина. Разговор шёл про какую-то вещь: дядя просил, тятя не давал. Тятя говорил: «не моё, не продажное, отцово». Дядя говорил: «я по-хорошему, Петр Васильич». Потом мамка ушла спать, а тятя с дядей ещё сидели, и она заснула за занавеской.
— А ночью?
Настя опустила голову.
— Ночью мне сделалось худо, — сказала она в одеяло. — Голова заболела, и тошнило. Я встала — темно, дверь на кухне заперта, а тошнит. Я хотела к маме, а не дошла. Села у двери, а там из-под двери дует. Холодненько. Я и легла.
— Умница, — сказал Морозов очень спокойно, потому что голос у него в эту секунду мог и подвести. — Настасья Петровна, вы легли правильно. Вы поэтому живы. Запомните это на всю жизнь: вы всё сделали правильно.
Она посмотрела на него недоверчиво.
— А ещё что-нибудь помните? Совсем любое, хоть пустяк.
Настя подумала.
— Тятя сердился, — сказала она. — Не кричал, он никогда не кричал. Но сердился. Он сказал: «Я тебе, милый человек, в третий раз говорю». А дядя сказал: «И я в третий раз пришёл».
— А про вещь эту вы что знаете?
— Застёжка от книги, — сказала Настя буднично, и Морозов сообразил, что для этого ребёнка вещь, за которую убили её родителей, была просто частью дома, как самовар. — Медная, с узором. Тятя её из чулана доставал редко. На Пасху доставал и на Николу. Она у нас от дедушки. Дедушка её из Сибири привёз, он там на золоте служил.
Морозов очень медленно перевёл дыхание.
— Из Сибири, — повторил он. — А дедушка вам про неё что-нибудь рассказывал?
— Мне — нет, я его не застала. — Настя пожала худым плечиком. — А тятя говорил: «эту вещь беречь надо и никому не показывать, потому что её ищут». Я думала, он шутит.
— Помните, — сказал Морозов, — вы очень помогли. И вот ещё что.
Она подняла глаза.
— Ту вещь я найду. Не обещаю, что скоро, но найду и отдам вам. Она ваша.
— Мне её не надо, — сказала Настя.
Он уже поднялся, когда она сказала в спину, буднично, как говорят о забытом пустяке:
— А ночью на чердаке ходили.
Морозов сел обратно.
— Наверху?
— Ага. Топ-топ. Тихонько так. У нас над мастерской чердак, там сушат бельё, и оттуда всегда слыхать, если ходят. Я лежала у двери и слушала. Думала — тятя пошёл. — Она помолчала. — А тятя не пошёл.
Из больницы Морозов вышел с тремя вещами: приметами человека, пахнущего дымом и одеколоном; словом «Сибирь», от которого у него в голове сдвинулось сразу многое; и шагами на чердаке. И с четвёртой, к делу не относящейся: у него сжимало горло, и он постоял на крыльце, покуда не отпустило.
Штейн ждал его в прозекторской, злой и трезвый.
— Угар, — сказал он сразу. — Кровь у обоих вишнёвая, как ей и положено при угаре; сомнений в причине нет никаких, и заключение я напишу самое скучное. А теперь два обстоятельства, ради которых я вас, собственно, и дожидался.
Он поднял палец.
— Первое. Я послал содержимое желудка на исследование — по вашей милости у меня выработалась дурная привычка. И там хлоральгидрат. Снотворное, милостивый государь, аптечное, вкусу горького и пренеприятного, отчего его обыкновенно дают в чём-нибудь крепком. У обоих. В дозе изрядной, но не смертельной: сама по себе она их бы не убила, а вот проснуться от чада, встать и открыть вьюшку — не дала бы уже никогда. Понимаете разницу? Угар их убил. А спать их уложили.
—
