Предмет за номером девять - Александр Фрост
— Кузьма Игнатьевич, — сказал он наконец, поднимаясь. — Что мы имеем?
— Имеем мы, — мрачно сказал Дроботов, — душегубство с обдумыванием. Тут, ваше высокоблагородие, надо знать, куда лезть. Простой человек на чердак сунется — он вам все трубы перепутает и кошму в соседскую вобьёт.
— Верно. И ещё: надо знать, что кошму потом можно вынуть, а можно и оставить — никто в жизни на трубу не полезет, потому что все смотрят на вьюшку. Он и оставил.
— Стало быть, — Дроботов почесал в затылке, — трубочист.
— Или кто-нибудь при трубочистах.
Третья ножка круга была рыночная. Медная застёжка старой работы — вещь, которую надо кому-то сбыть. И четвёртая — сам покойный: его отказ. Дважды отказал человеку, который платил. «Не моё, не продажное, отцово».
Трубочистов на Песках ходило две артели. Ту, что чистила трубы в доме на Слоновой на прошлой неделе, Дроботов нашёл к вечеру следующего дня, и вот тут дело сделало первый поворот, которого Морозов не ждал.
Артель была своя, известная, с патентом; старшой — старик Никанор, ходивший по этому кварталу двадцать лет. Он выслушал, побледнел под сажей и заговорил быстро:
— Ваше высокоблагородие, не мы! Мы в тот дом ходили в среду, чистили по порядку, семь труб, и ушли. Мы двадцать лет...
— Погоди, — сказал Морозов. — Никто на вас не думает. Скажи другое: у тебя в артели все на месте?
Никанор помолчал.
— Нету одного, — признался он. — Мишка Гущин. Молодой, второй год у меня. С воскресенья не выходит. Я вчера к нему на квартиру посылал — хозяйка говорит: съехал.
— Съехал, — повторил Морозов. — А что за человек?
— Да плохого не скажу, — старик развёл руками, оставив в воздухе чёрные следы. — Тихий, работящий, к делу способный. Одно нехорошо: щеголь. Одеколон покупал, перчатки завёл лайковые. Я ему говорю: Мишка, ты трубочист, тебе перчатки — что корове седло. А он смеётся: я, говорит, дядя Никанор, в трубе не навек.
На квартиру Гущина поехали немедля — угол на Дегтярной, у вдовы-чиновницы, сдававшей комнаты. Вдова показала: съехал в понедельник поутру, спешно, за две недели вперёд не спросил обратно, вещи взял в один узел. Куда — не сказывал.
Комната стояла пустая и выметенная. Морозов обошёл её, как обходил все комнаты в своей жизни, — от двери по кругу, — и нашёл только то, что находят в спешно оставленных углах: гвоздь без образа, круг от лампы на подоконнике, за печкой — смятую бумажку.
Бумажка оказалась счётом из галантерейной лавки на Невском. Перчатки лайковые, одеколон «Шипр», воротнички. На четырнадцать рублей с полтиной.
— Четырнадцать с полтиной, — сказал Дроботов с чувством. — Это, ваше высокоблагородие, у трубочиста двухнедельный заработок, коли он не пьёт и не ест. Ей-богу, тут не в застёжке дело. Тут человек в господа собрался.
— Собрался, — согласился Морозов, разглядывая счёт. — И, заметьте, начал собираться до Рождества. К переплётчику он в первый раз пришёл ещё до праздников — так девочка показывает. А деньги на перчатки у него завелись тогда же. Из чего следует одно, Кузьма Игнатьевич: платили ему не за застёжку. Ему платили раньше и за что-то другое. Застёжка — это уже он сам придумал.
Он сложил счёт и убрал в карман. За окном по Дегтярной шумела капель, город исходил водой, и где-то в этом городе, в чужом углу, сидел сейчас тихий работящий человек с чёрными руками, отмытыми дочиста, — и ждал, когда за вещь, из-за которой умерли двое, ему наконец заплатят.
Глава 3 (18)
Розыск трубочиста Гущина пошёл, как идут все розыски в большом городе: широко и без толку. Приметы разослали по частям, в ночлежных домах спрашивали, извозчиков на Николаевском вокзале опрашивали. Гущин не находился. Морозов и не рассчитывал: человек, который две недели ходил в лайковых перчатках и месяц готовил убийство, знает, что делать в первые дни.
Он рассчитывал на другое: Гущину надо продать застёжку. Значит, надо дождаться его у покупателя.
И тут в деле открылась та дверь, ради которой Морозов, если начистоту, и вцепился в него так крепко.
Антиквар Штоль держал лавку в Гостином, в глухом ряду, где торгуют не покупателям, а знатокам: старое серебро, иконы дурной сохранности, монеты, «предметы старины по случаю». Морозов помнил его по февралю: лысый немолодой человек, простоявший всю панихиду по Ольге Дмитриевне у самой ограды с непокрытой головой и ушедший, ни с кем не заговорив.
Он пришёл к нему в среду, к вечеру, когда лавки пустеют, и выложил на прилавок пуговицу — ту, из архивной папки, изъятую по описи.
— Августин Иванович. Мне нужно знать, что это.
Штоль взял пуговицу двумя пальцами, поднёс к лампе, повертел, поскрёб ногтем ободок, взвесил на ладони. Лицо у него сделалось спокойное и внимательное, как у Штейна над телом.
— А вторую вы мне не покажете? — спросил он.
Морозов помолчал секунду.
— Отчего вы решили, что есть вторая?
— Оттого, что таких не бывает по одной, — сказал Штоль. — Это, милостивый государь, не пуговица. То есть теперь она пуговица: её сделали пуговицей — просверлили дырки, обточили. А
