Абиссинец 1890. Том 6 - Сергей Насоновский
Из нападавших четверо лежали на снегу. Троих взяли живыми. Еще двое или трое ушли по старому зимнику, не дожидаясь конца боя. Ну и Ставров, который, как выяснилось, банально свернул шею при падении.
Первого стрелка нашли за штабелем. Я попал ему в грудь. Рядом лежали винтовка «Ли-Метфорд» и раскрытая пачка патронов.
Аркадий Игнатьевич повертел один в пальцах.
— Руднева убили такой же пулей.
Унтербергер покачал головой.
— Винтовку сохраните. И все гильзы собрать надо.
Один из пленных рассказал, что задание и немалую плату они получили от какого-то господина. Видел он его только в сумерках, лицо тот всегда прикрывал, так что толком разглядеть не смог.
Пока конвой собирал раненых и пленных, мы с Семеном сходили за оставленными за гребнем лошадьми. Обе стояли на месте, только после стрельбы нервно дергали поводья.
Из-за погибших, раненых, да еще и пленных продолжать путь было нельзя. Унтербергер приказал возвращаться во Владивосток.
Официальный разбор назначили на следующее утро.
Наконец удалось выспаться. Не сказать, что вдоволь, но часов на семь я тюфяк придавил.
Утром меня, Семена и Рогова поднял дядя, велев собираться. Как оказалось, направлялись мы к самому Унтербергеру. Принял он нас в кабинете, где, по словам дяди, в последний раз встречался со Ставровым. Кроме нас присутствовали адъютант и начальник конвоя.
Я заметил коричневый портфель, прислонённый к столу. На самом столе лежали рапорты конвоя, описи оружия и первые показания пленных.
Губернатор выслушал Аркадия Игнатьевича и закрыл папку.
— По Ставрову требуется провести отдельное расследование. То, что вы не собрали убедительных доказательств раньше, исключительно ваша недоработка.
— Понимаю, ваше превосходительство.
— Но судя по вашим вчерашним действиям, вы это не совсем понимаете.
Дядька выдержал его взгляд. Унтербергер перевел глаза на меня.
— Сколько раз по вам стреляли казаки из моего конвоя?
— Немного было, ваше превосходительство, есть такое.
— Удивительно, что вы после этого вообще живы остались. — Он обвел нас с Семеном взглядом и повернулся к дяде. — Вы подвергли своих людей чрезмерной опасности, Аркадий Игнатьевич.
— Согласен, но выбора не было. Мы этот вариант заранее просчитывали. Если бы я согласовывал операцию через канцелярию, Ставров мог узнать о нашей группе еще до выезда, и тогда…
— Мог, — кивнул Унтербергер. — Но и то, что сделали вы, было слишком рискованно. Конвой успел открыть по вашим людям огонь. Опознавательных знаков заранее не было, хорошо хоть с красными повязками догадались.
— Так точно. Риск был, виноват.
Унтербергер немного помолчал.
— Вчера я был обязан отпустить Ставрова. Сегодня должен признать, что, по существу, вы оказались правы. Одно другого не отменяет.
Он отпустил начальника конвоя и адъютанта, потом подозвал меня.
Из кармана жилета достал серебряные часы с потертой крышкой.
— Возьмите, Громов.
— Ваше превосходительство, меня намедни уже наградили.
— Это не государственная награда. Сегодня ваш первый выстрел вовремя поднял тревогу, а последний, можно сказать, спас мне жизнь. Остальных не припомню, но вы ведь еще стреляли?
— Стрелял, ваше превосходительство, — пожал я плечами.
— Вот и считайте, что это небольшой отдарок.
Я принял часы и открыл крышку.
— Куда-то торопитесь, так на время смотрите? — спросил губернатор.
— Тридцать первого января должен привезти невесту в Козловскую. Первого — исповедь и брачный обыск, второго — Сретение, третьего — венчание.
— Тогда часы теперь вам действительно к месту.
— Нам бы еще дорогу осилить в срок, а то Андрей и правда на венчание не поспеет, — кашлянул Матвей Савельевич. Дядька едва заметно ткнул его в бок.
Как оказалось, Матвей Савельевич вмешался вовремя. В Козловскую и Лончаково требовалось срочно доставить предписания по заслонам, станционным лошадям и проверке фуража. Доставку поручили Рогову, а нас с Семеном определили ему в сопровождение. Для смены лошадей Унтербергер распорядился выдать открытый лист на исправные, осмотренные пары.
— Только запомните, Громов, — сказал он, подписывая бумагу. — Карантин моя подпись отменить не сможет.
— Это я уже понял, ваше превосходительство.
После официального разговора губернатор пригласил нас за стол выпить чаю. Постепенно разговор дошел до нашего пути из Лончаково во Владивосток, и Семен отчего-то решил рассказать про Кирьку и Оську: как подобрали их на станции, оставили у Рябинина и обещали помочь.
— Вы хотите увезти их в Лончаково? — спросил Унтербергер.
— Об этом, признаться, не думали.
— А зря. На границе людей не хватает. По вашим рассказам, оба жизнью битые, но смышленые и работать умеют. Забирайте их с собой в станицу. Думаю, Овсянников разберется, куда пристроить. А там подрастут, видно будет. Не казаки по рождению, конечно, но к какому делу склонность окажется, к тому и определите.
Унтербергер вызвал писаря и продиктовал несколько пунктов. По обоим следовало собрать полицейские сведения. По Оське — проверить сиротство и прежнюю приписку. По Кирьке — разыскать мать и выяснить, как вышло, что при живой матери ребенок остался без присмотра.
В Лончаковское станичное общество направлялось предложение рассмотреть принятие обоих сирот как иногородних. До решения им разрешалось следовать с группой Матвея Савельевича. Для мальчишек составили временные проходные документы за подписью Унтербергера.
Из управления мы отправились в мастерскую Рябинина.
Егор Фомич выслушал нас, вытер руки ветошью и посмотрел на мальчишек.
— Работали хорошо. Правда, Кирька языком мелет, что твое помело, но от работы не отлынивает. Оська и вовсе с кожей ловко управляется, в основном упряжь чинил. Только держать обоих я не смогу. Как договаривались, присмотрел до вашего возвращения.
Кирька нахмурился.
— А море как же?
— Море никуда не денется, — сказал я. — Сначала грамоту выучишь, считать научишься и на хлеб зарабатывать. А потом подумаем, как вас в мореходные классы пристроить.
— В Лончаково порт есть?
— Пристань на Уссури имеется.
— Так это же река.
— Для начала и того хватит.
Егор Фомич собрал их нехитрые пожитки в мешок, и наша компания разрослась.
Двадцать четвертого января мы выехали из Владивостока на санях впятером.
Аркадий Игнатьевич остался в городе. Ему предстояло заниматься пленными, разгребать бумаги Ставрова и искать хромоногого Савина.
— К тридцатому успеть должны, — сказал дядька на прощание.
До Никольского добрались без задержки, считай, на одном дыхании. На следующей станции смотритель хотел поменять наших лошадей на гнедую кобылу и серого мерина.
