Когда расцветёт сакура - Виктория Богачева
Он ведь говорил правду. Сёгун нарушил данное им обещание.
— И один раз мы могли стерпеть! Но второй — и сразу же за первым? Да есть ли у твоего сёгуна совесть? Да когда же он нажрется своими податями, отстроит уже все дворцы?!
Старый настоятель говорил и говорил, и его слова рассекали густой, тяжелый воздух подобно взмахам хлыста. Томоэ сцепила зубы и окаменела лицом, и я поступил точно также. Ничто не давало монастырям право восстать. Ничто. Даже если были подняты подати, даже если дважды…
— Дважды? — повторил я вслух, потому что назойливая мысль засела в голове и никак не хотела отпускать.
Старик подавился воздухом и уставился на меня с чувством глубочайшего презрения.
— Да, дважды! Дважды к нам приходили приказы от сёгуна об увеличении податей. Напрасно изводил чернила и пергамент…
— Где они? — потребовал я, и настоятель сперва не понял. — Где эти приказы? — нетерпеливо повторил и уловил на себе взгляд Томоэ.
Старик пожевал губы и окинул меня взглядом с хитрым, оценивающим прищуром.
— Может, дотла сгорели в пожаре, который ты устроил, — выплюнул он.
Я подавил раздражение.
— Монастырь не горел. Ты знаешь об этом лучше меня.
Еще несколько минут он колебался и буравил меня злым взглядом. Наконец, нехотя кивнул, закряхтел и развернулся, подав знак следовать за собой.
Я посмотрел на Томоэ и увидел у нее во взгляде отражение своих же мыслей.
Могло так получиться, что свершилась не одна измена.
А две.
Мы прошли за стариком по пепелищу, по выгоревшей до черноты земле и оказались во внутренней части монастыря: она не были тронута огнем, надежно укрытая высоким выступом скалы. По мягким бамбуковым циновкам мы проследовали за настоятелем в его покои: такие же простые и аскетичные, как и в моем родовом поместье. Ничего лишнего, кроме футона, простой деревянной ширмы-перегородки и низкого столика для каллиграфии. Толкнув в сторону подвижную створку, старик нашел во встроенной в стену нише два свитка и передал мне и Томоэ: из рук в руки. Кажется, спеси у него поубавилось.
Первый — тот, который взял я, оказался за подписью сёгуна Нарамаро Татибана.
Но затем Томоэ, развернув свой, выругалась едва слышно и помрачнела, и я понял, что наши опасения и подозрения были не беспочвенны. Молча сестра протянула мне свиток, и я увидел, что у нее дрожали губы.
Ацуми Татибана — гласила подпись.
Брат-бастард сёгуна.
Предатель.
Я встретился взглядом с Томоэ: ее глаза были холодны, как лед. Помедлив, она кивнула и поднесла к животу раскрытую ладонь.
Я был согласен.
Измену можно искупить лишь смертью.
— Тебе придется вернуться, Таро, — мрачно сказала сестра. — Вернуться и показать вот это, — она брезгливо приподняла свиток с подписью Ацуми-сана двумя пальцами, — отцу и сёгуну.
51. Недобрые вести
Йоко
Спустя два дня пути нам встретился всадник. Мы двигались медленно: Такеши-сан велел не торопиться, ведь мне было рискованно ехать верхом, а быстро — тем более. Сперва всадник промчался мимо нас, оставив позади себя лишь длинный столб пыли. Он пронесся столь стремительно, что я даже не успела его разглядеть, но никто из самураев, меня сопровождавших, не выглядел встревоженным, заметив неизвестного всадника, и я тоже выдохнула. Но вскоре незнакомец вернулся.
— Знамена Минамото? — звонким, еще юным голосом спросил он, остановив коня напротив самурая, что возглавлял наш отряд по приказу Такеши-сана.
Всадник снял со лба повязку и стер ее дорожную пыль с лица.
— Кенджи-сан?! — удивленно воскликнул самурай.
Встретить посередине пути младшего сына Такеши Минамото было действительно огромной неожиданностью. Немудрено, что мужчина не сдержал эмоций.
— Дзиро? — Кенджи был удивлен не меньше.
Он беглым взглядом окинул наш скромный отряд и на несколько секунд задержал его на мне. Потом моргнул и поспешно отвернулся, вновь посмотрев на Дзиро.
Я внимательно всматривался в Кенджи из-под опущенных ресниц: как они были похожи со старшим братом! Лишь у младшего на лице не было ни одного шрама, и выглядел он совсем еще юным, даже борода не начала расти.
— Куда вы направляетесь? Где мой отец, брат? — Кенджи закидал самурая, возглавлявшего наш отряд, вопросами.
Тот обернулся и указал рукой в мою сторону.
— По приказу Такеши-самы мы везем невесту Таро-самы — Йоко-химэ — в родовое поместье.
Услышав, Кенджи вздрогнул, разом ссутулился и втянул голову в плечи. Он поправил воротник короткой куртки, подняв его, и сокрушенно покачал головой.
— Дороги в поместье нет, — отрешенно, тоскливо сказал он, и по самураям пробежала волна тревожного шепота. — Сохэй… — Кенджи вздохнул и растрепал волосы каким-то детским жестом. — Они подошли слишком близко. Мы отправили матушку в безопасное место: в бывшее поместье Токугава. Твоя мать, разумеется, последовала за ней.
В тишине, окутавшей нас плотным, тяжелым коконом, было слышно малейшее дуновение ветра. Мне не хватало воздуха, и я оттянула в сторону воротник кимоно.
— Я вез эту весть отцу, — совсем убито закончил Кенджи.
— Такеши-сама направляется в Камакуру. Вместе с господином сёгуном, — справившись с собой, тихо сказал Дзиро, и я внимательнее к нему пригляделась.
Он давно напоминал мне кого-то знакомого, но сходство было почти неуловимым. Сейчас же, когда Кенджи упомянул его мать, которая последовала за Наоми Минамото, все встало на свои месте. Дзиро напоминал мне Мамору-сана. Он был его сыном. Его и Ханами, в девичестве Токугава. Младшей сестры Наоми по отцу.
Как причудливо складывался мой путь. Как он был извилист и тернист.
На сгрудившихся вокруг самураях не было лиц. Впервые я видела у них опущенные плечи и сгорбленные спины. Впервые они не держали головы высоко поднятыми. Горечь и тоска витали в воздухе, оседали на языках. Уныние заполонило все свободное место, проникло в каждую клетку тела, в каждую душу.
Их дом. Их незыблемая твердыня. Поместье Минамото.
— Йоко-химэ, — встрепенувшись, Кенджи подъехал ко мне. — Я не поприветствовал вас должным образом… — он чуть склонил голову, и я ответила тем же. — Дзиро сказал, что мой отец отправил вас в родовое поместье. Там сейчас опасно находиться. К сожалению.
Он старался, но до конца спрятать любопытство во взгляде ему не удалось. Кенджи смотрел на меня, и я могла с легкостью угадать его мысли: почему Такеши Минамото отправил меня в поместье?
Выходило, Кенджи разминулся с гонцом, который вез домой послание от главы клана.
Нахмурившись, я раздумывала, что мне сказать. Открыть правду я не могла. Возможно, кто-то из сопровождавших меня самураев догадывался об истинной причине поспешного отъезда к Минамото. Но
