Спорим? Будешь моей - Дарья Белова
Раскрытие всех секретов студентов не могло не пройти мимо. Шум не стихает и спустя пары недель.
Это как узнать слабость другого — врага, соперника, просто человека, которого ты терпеть не можешь.Дай дуракам власть и знания, и они разрушат мир. Знать слабые стороны другого— это иметь власть над ним. Мой брат это доказал.
Я сижу за первой партой, но все равно слышу громкие высказывания и мерзкие шепотки.
Каждый день, каждую лекцию, в каждом уголке Академии. Никто не собирается смолкать. Своими выпадами все только подбрасывают поленья в «огонь существования Академии».
— Его папочка, наверное, продал душу, чтобы сыночка учился в Академии, — девчонка позади оглядывается на парня, который раньше ей нравился. Так мне казалось.
А когда вскрылось, что парень попал на обучение сюда обманом, подложив поддельную справку о финансах, стал посмешищем. Сейчас этот вопрос стоит на контроле у ректора.
Кстати, о нем. Местная пресса раздувает тему с его незаконной дочерью Розой Ланцет, но никаких комментариев не было. Девчонка продолжает учиться. Вон, даже корону взяла. Завидую ее умению держать спину, когда в нее летят заточенные ножи. Наверное, это привычка.
— А тебя вообще не должны были сюда пускать! — кричит другой парень.
— Ага! Ты же в психушке лечилась! — бросает кто-то с последней парты. — Биполярное аффективное расстройство, да?
Девчонка вскакивает, и перетягивает все внимание на себя. Из ее глаз вот-вот брызнут слезы.
— Можно мы вернемся к теме лекции? — Графский на взводе. Дышит, как огнедышащий дракон, но до него будто никому нет дела.
Напряжение внутри Академии затрагивает каждого. Оно разлетается по воздуху, как болезненный вирус, несущий разруху. Хаос.
— Представляешь, пока лечилась, встретила твоего папашу, который имел всех медсестер без разбору. Кто знает, может, ты отпрыск какой-нибудь провинциальной лохушки? — девчонка не остается в стороне. Шепчет ядовитым голосом.
Все в библиотечном зале замирают.
Я прикрываю глаза. Сколько же всего нарыл мой брат и сколько поводков держал? И они разом… разорвались.
— Вот до чего порой доводит скрытая ярость. Человек может перегрызть другому глотку, — Жданов наклоняется ко мне.
Поворачиваю голову и вижу веселый взгляд Артема.
Его эта обстановка словно забавляет.
— Тогда я тоже должна быть в ярости, что вскрылась болезнь матери. Хотя не столько болезнь, сколько то, что родной человек не помнит собственную дочь. Посмеешься надо мной? — зло спрашиваю.
— Никогда, — уверенно и с полной серьезностью отвечает. — И никому не позволю.
Ему нет дела до других, и в этом он честен. Это не мысли и не поступки хорошего человека. Это полностью эгоистичное поведение. Недостойное.
Но мне плевать. Артемий Жданов пообещал защитить меня, и я расслабленно откидываюсь на спинку стула.
В Ададемии выживают сильнейшие.
— Кстати, Руслан тоже не без… Греха, — по залу разносится громкий смех. — Мирра, передавай привет своему отцу, любителю поживиться молоденькими, и матери… Ах, стой, она тебя не узнает, да?
Я метаю гневный взгляд.
В кровь впрыскивается щедрая порция адреналина, перед глазами черная, непроглядная пелена.
Раньше никто не смел говорить в таком тоне о Руслане и о нашей семье. Боялись с ним дышать рядом, проходить мимо.Боялись его игр.
Может, удерживать секреты всех как рычаг давления — неплохой способ. Жаль, провалился. Кто-то очень постарался.
Взломал данные тот, кто враждует с Русланом. Но пока у меня не укладывается в голове, что Жданов мог поступить настолько подло и бесчестно в первую очередь по отношению ко мне.
Артемий медленно поднимается со стула.
— Сели! Немедленно! — кричит Графский.
Его грудная клетка раздувается от бешенства. На висках выступило несколько капель пота. Из-за закрытых окон в помещении душно. Проклятое напряжение делает воздух тугим, тяжелым — он как горький сироп, без которого, увы, не выжить.
— А что я такого сказал? — дикий, нечеловеческий смех забивается в уши. — Бирны — та еще семейка. Про других нарыли, а про себя, святых, забыли? Мирра, напомни нам, за что сидит твой отец?
Отбрасываю стул, на котором сидела, и с кулаками устремляюсь к обидчику. Меня перехватывает сильная рука.
Сцепляю челюсти, поджимаю губы. Изнутри рвутся уже не слезы, а дикое, животное желание ударить того, кто причинил мне боль. Убить!
— Если вы немедленно не прекратите… — встревает Графский.
— Пожалуетесь ректору? — и снова этот смех. Он отражается от стен, будто мы сидим не в зале, а в высокой капелле.
Попытки вырваться заканчиваются еще более сильной хваткой.
— Нужно иметь терпение, Мирра, — заговорчески шепчет Жданов.
На протяжении нескольких учащенных ударов сердца я вдумываюсь в его слова.
Артем вырос и учился в еще более жестоком мире. Я раньше думала, что Ададемия именно такая — не прощает слабости, готовая всадить нож в спину. Но есть места посложнее.
Расправив плечи, даю знак Жданову, чтобы отпустил. Поднимаю стул и сажусь на место.
— Вот так! — громогласно говорит. — Ваша власть закончилась, Бирны. Вы ничем не лучше других.
Половина студентов покидают лекцию. Графский смотрит им вслед и делает какие-то пометки в своем журнале. Потом долго строчит в телефоне.
Когда он возвращает внимание к нам, то его холодный взгляд пригвождает каждого к месту.
— Тех, кто будет срывать мои занятия, я жду уже в конце семестра сразу с итоговой работой. Напоминаю, вы все еще учитесь в Академии Рейвенс, и в моих силах прервать ваши труды, вышвырнув ваши смелые тушки обратно к родителям.
Все опускает свои глаза на сложенные руки. Ну, кроме Жданова.
Лекция заканчивается через двадцать минут. Все быстро собирают вещи и молча уходят, не сказав до свидания. Артем отвлекается на звонок и просачивается одним из первых. Я остаюсь посреди огромного зала библиотеки одна.
Запах пыльных книг и парфюма Графского окутывает со всех сторон. Сдавливает.
Делаю шаг и звук моих каблуков звучит как молот о наковальню. Громко до дрожи и, почему-то, это пугает.
Чувствую себя чужой в стенах Академии.
— Мне жаль, Мирра, — неожиданно для меня говорит Владимир.
Оборачиваюсь и поправляю лямки спадающего рюкзака.
Взгляд Графского по-прежнему холоден. Профессор не выражает никаких эмоций. Чистый лист. Пустое полотно.
— Что именно?
У меня целый список, почему меня может быть жаль. Ужасное слово и ужасное чувство.
— Мне жаль, что так случилось с твоей мамой, — Владимир скрещивает руки на груди, отчего его рубашка натягивается.
Невольно сравниваю его со Ждановым. Тот крупнее,
