Мадам Даника - М Кей Нуар
Я поворачиваюсь к мольберту, не в силах смотреть на него. Кисть ломается в моей хватке, коричневая краска разбрызгивается, как старая кровь, портя лошадь (и ковер).
— Посмотри на меня, fra22. — Он остается у двери, достаточно умен, чтобы держать дистанцию. Мы оба знаем, на что способны эти руки.
Я смотрю на свою испорченную картину, на лошадь, чье мирное выражение теперь, кажется, насмехается надо мной. — Уходи, Лука. Мне нечего тебе сказать.
— Данте. Ты моя единственная семья. Пожалуйста.
— Ты мертв для меня. — Мой голос звучит чуждо, резко. — Тебе следовало быть мертвым, точка, но за это ты можешь благодарить Данику.
— Я знаю, — тихо отвечает Лука. — Я благодарен.
— Не говори, что сожалеешь, — обрываю я его, прежде чем он успевает попытаться.
— Данте...
— Я мог умереть, Лука. Какого черта? — Я круто поворачиваюсь к нему, и вид ударяет сильнее, чем я ожидал. Он постарел, его волосы длиннее, что-то другое в его глазах. Но он все еще Лука. Все еще мой младший брат. Все еще тот, кто привязал меня к металлическому стулу, ожидая смерти, из-за его гребаных игровых долгов.
Ярость, которую я держал взаперти, поднимается, как прилив, грозя утопить весь покой, который я нашел. Весь прогресс, которого я достиг. Годы исцеления, готовые рассыпаться в одно мгновение.
Плечи Луки опадают внутрь, делая его меньше. Моложе. — Ни за что на свете я не мог предсказать, что все так обернется. — Его глаза находят мои, выдерживая взгляд. — Я был идиотом. Это краткая версия.
— Ты предал меня. — Слова на вкус как мусор. Мои руки чешутся от чего-то более существенного, чем кисти, хотя эти пальцы убивали и меньшим.
— Я увяз в попытках заполнить незаполняемую пустоту. — Что-то другое в его голосе теперь. Устойчивее. — Реабилитация пошла мне на пользу, — добавляет он.
— Прекрасно. А теперь уходи. — Я снова поворачиваюсь к испорченному холсту, притворяясь, что сосредоточен на испорченной лошади, пока каждый нерв в моем теле остается настроенным на присутствие брата.
— Я хочу все исправить, Данте.
— Ты не можешь. — Слова ломаются, как кости.
— Позволь мне хотя бы попытаться. Ты не обязан прощать меня.
— Хорошо, потому что я не собираюсь тебя прощать.
— Ты звучишь точно как наш отец сейчас.
Сравнение ударяет под дых. — Не смей! Я ничем не похож на него! — Картина падает на пол, коричневая краска вытекает на дорогой ковер, как разлитое красное вино.
— Ты ведешь себя точно как он. Всегда такой жестокий, такой непрощающий, такой недоступный. — Обвинения Луки тихие, но горькие.
— Наш отец был придурком, — выплевываю я, голос как гром.
— Наш отец был мудаком, Данте.
— В этом мы можем согласиться. — Мой смех не содержит юмора. — Но ты не можешь продолжать винить его за свои пожизненные косяки.
— Не могу? — Что-то ломается в голосе Луки. — Я был всего лишь ребенком, когда Ma умерла, Данте. Ты был всем, что у меня было, а теперь у меня нет даже тебя.
Слова пронзают глубже, чем должны. — Я не могу вечно вытаскивать тебя из дерьма, Лука. У меня теперь своя жизнь, жена...
— Мне не нужно, чтобы ты меня вытаскивал. Мне просто нужно, чтобы ты снова был моим братом. — Его голос срывается. — Боже, Данте. Мы же были не разлей вода. Ты был первым, кому я сказал, когда поцеловал мальчика, помнишь? Ты, блять, подставился под удар и ходил с фингалом, чтобы отец не прикончил меня прямо на месте.
Воспоминание находит неожиданно — Лука, дрожащий позади меня, ярость нашего отца, как живое существо, мое тело — единственный щит между ними. — Он был таким фанатиком.
Это случилось за несколько месяцев до смерти Дона Фера-старшего. Пока я боролся со своими чувствами к Алессио, скрывая, кто я, избиение Луки в тот день сделало выбор за меня. Прояснило, что происходит с сыновьями, которые любят неправильно.
— Я не плохой человек, Данте. Два года терапии наконец заставили меня это осознать.
В нем есть что-то другое — устойчивость там, где раньше правил хаос. Отчаянная искра исчезла из его глаз.
Леопарды не меняют свои пятна.
Но даже когда я думаю об этом, я знаю, что это ложь. Посмотрите на меня — Дон Фера, монстр, который рисовал в красном, теперь находит покой в акварелях и тесте для торта. Посмотрите на Данику, испуганную девочку, ставшую Королевой. Трансформация Алессио из безрассудного плейбоя в Дона...
Мой разум похож на поле битвы, старая верность воюет со свежим предательством.
— Думаю, тебе стоит уйти.
— Пожалуйста, Данте. Я скучал по тебе, fratello mio23.
Часть меня хочет сказать это в ответ — признать, сколько раз я брал телефон, почти звонил. Но память о веревочных ожогах и металлических стульях сдерживает мой язык. Некоторые обманы слишком глубоки.
— Просто уходи, Лука.
— Я могу вернуться? — Надежда делает его голос молодым.
Я прижимаю пальцы к вискам, пытаясь сдержать поток замешательства. — Я не знаю; мне нужно время подумать.
— Это не «нет». Я принимаю это. Спасибо, брат.
Я возвращаюсь к своей испорченной картине, увольнение ясно читается в каждой линии моего тела.
Разговор окончен.
Лука уходит тихо, зная мои пределы так же хорошо, как я знаю его. Эмоции никогда не были моей сильной стороной — слишком грязные, слишком сложные.
Я поднимаю холст, который теперь просто коричневое пятно, как линия между любовью и предательством, между семьей и врагом. Я стою застыв, глядя на разрушение, не уверенный, что болит больше — видеть Луку снова или осознавать, что часть меня рада, что он пришел.
— Ты в порядке, детка? — Голос Даники мягок у двери.
— Нормально, — рычу я, но мы оба знаем, что это ложь.
Она двигается, чтобы обнять меня, но я отступаю, стряхивая ее.
Голос Даники нежный, добрый... осторожный. — Он твой брат, дорогой. Он хочет загладить вину.
— Не тебе было вмешиваться. — Мой голос выходит жестче, чем я хотел, с оттенком той тьмы, которую я пытаюсь оставить позади.
— Это беспокоило тебя. Я знаю, Лука был мудаком, но я верю ему, когда он говорит, что изменился.
— Что? Как твои братья изменились? — Слова вылетают, как пули, и я мгновенно жалею о них, когда вижу, как она вздрагивает. Но гнев делает меня безрассудным, жестоким.
Даника замирает, боль заливает эти дикие глаза, которые я люблю. — Не впутывай их в это. Это другое.
— Чем? Они чуть не убили тебя, как Лука поступил со мной. За исключением того, что ты была беспомощным ребенком.
— Данте...
— Но все в порядке; они получили
