Мадам Даника - М Кей Нуар
Даника застывает идеально, как она делает перед тем, как применить свой голос Домины. — Что ты имеешь в виду?
Я молчу, наблюдая, как ее маска Управляющего директора встает на место. Трансформация тонкая, но полная — позвоночник выпрямляется, плечи расправляются, подбородок слегка приподнимается.
— Данте... что ты сделал? — Она входит в мое пространство с той тихой властью, которая до сих пор ослабляет мои колени, даже сейчас.
Ее руки ловят мое лицо, заставляя встретить ее взгляд.
Те огненные глаза ищут мои, ищут то зло, которое, как она знает, все еще живет там.
— Ничего. Просто преподал им небольшой урок. — Но мы оба слышим старого Дона в моем голосе, того, кто решал проблемы кровью и болью.
Моя жена делает шаг назад, руки скрещены на груди — защитно, оборонительно. — Ты обещал не причинять им вреда.
— Я и не причинил, — по крайней мере, физически. Но они заслужили, чтобы их приземлили. — Правда на вкус как победа и стыд, смешанные вместе.
— Око за око оставляет весь мир слепым. — Голос Даники слегка дрожит — единственное указание на то, что мы говорим о ее плоти и крови, а не о какой-то деловой сделке.
— Эти ублюдки могут быть рады, что я разрушил только их карьеры. — Что-то темное разворачивается в моей груди, та старая удовлетворенность местью. — Ты не поверишь, какое дерьмо я нашел.
Ее руки сжимаются по бокам, костяшки белеют на темно-синем шелке. Мышца на ее челюсти дергается — сдерживая слова, сдерживая слезы, возможно. — Я не хочу знать.
— Скажем так, они не стали волшебным образом лучше.
Даника отворачивается, глядя в окно. Я смотрю на ее отражение, как она сглатывает, берет себя в руки. Когда она снова поворачивается ко мне, она полностью Donna Фера. — Мне не нужно, чтобы ты сражался в моих битвах, Данте. Я уже большая девочка.
— Взаимно. Кроме части про большую девочку.
Наконец, улыбка пробивается сквозь ее грозовые тучи. — Ты глупый мужчина. — Она вздыхает, и часть напряжения уходит. — Мне нужно вернуться в офис, но этот разговор не окончен.
— Да, Мэм. — То, что мы квиты, ещё не значит, что мы всё исправили, но это уже хоть что-то.
— Не смей мне Мэмкать, я так сильно шлепну твой член, что тебе понадобится месяц на восстановление, — угрожает она, и упомянутый член мгновенно подпрыгивает в моих штанах.
Я позволяю ей притянуть меня вниз, позволяю ее поцелую привязать меня обратно к тому, кем я пытаюсь стать. Ее объятия ощущаются как прощение, которого я не уверен, что заслуживаю.
— Я так сильно люблю тебя, мадам Фера, — шепчу я в ее волосы, пахнущие мылом, безопасностью и домом.
— Все больше с каждым днем. — Ее губы касаются моего носа, прежде чем она оставляет меня с моим испорченным искусством, бурлящими мыслями и полуэрекцией. — Увидимся вечером. Будь хорошим.
Мой член болит от потребности. Но по крайней мере, теперь не больно получать эрекцию. Эта неизбежная боль. Я ненавидел ее, но и любил. Любил, как я был осознан в любой момент. Но в основном мне нравилось, как Даника облизывала и дразнила его, заботилась о нем.
Бесконечный эджинг способен свести с ума кого угодно, но одна мысль о том, что однажды я наконец смогу царапать ее внутренности пирсингом, доставляя ей максимальное удовольствие, если верить интернету, — этого достаточно, чтобы продолжать. Я просто хочу, чтобы она не была так настойчива в соблюдении трехмесячного правила «никаких игр» мастера пирсинга.
Еще один месяц...
Я выбрасываю картину, сломанная лошадь не подлежит спасению.
Устанавливая свежий холст, я делаю музыку громче, чтобы она заглушила голоса в моей голове — ярость отца, боль Луки, мою собственную тьму, все еще таящуюся под этой мирной поверхностью, которую я построил.
Пустой холст смотрит на меня, как вызов, как искупление, как шанс создать что-то новое из пепла того, что было разрушено.
Может, пришло время нарисовать что-то кроме лошадей...
Глава сорок третья
Исцеленный
(Данте)
Послеполуденный свет струится сквозь окна моей студии, окрашивая Данику в золото.
Она сидит на высоком стуле, как шедевр Ренессанса, — сплошные изгибы и тени, голая, за исключением туфель.
Каждый раз, когда я пытаюсь запечатлеть ее красоту на холсте, мои руки подводят меня.
— Ты должна сидеть смирно, Tesoro. — Я стараюсь быть строгим, но как можно быть серьезным, когда твоя Королева намеренно испытывает твой контроль?
— Я не умею сидеть смирно, ты знаешь. — Она надувает губы, намеренно скрещивая и разводя ноги, будто мы снимаем взрослое кино. — Мне скучно!
— Мы только начали! — Краска капает с моей кисти, забытая. — Что случилось с тем, что ты у нас самая терпеливая?
— Я такая! Но это пытка. Сколько еще? — Драматический вздох Даники посрамил бы театральных актрис.
Я откладываю палитру, зная, что проиграл эту битву. Как и многие до этого. — Ты невыносима, Даника.
— Иди сюда... может, поцелуи заставят меня сидеть смирно. — Приглашение в ее голосе согревает мою кожу.
Мы оба знаем, что поцелуи ведут только к большему отвлечению, но я бессилен сопротивляться. Когда грозный Дон Фера стал так легко поддаваться на соблазнительную улыбку?
— Ты очень непослушна, — бормочу я против ее губ. На вкус она как кофе, мята и озорство — знакомая комбинация, от которой мое сердце бьется быстрее, а член шевелится.
— Дорогой, ты знаешь, я не могу быть другой. — Ее пальцы находят мои татуировки, прослеживая истории, нанесенные на мою кожу. Без рубашки, только в спортивных штанах, я полностью расслаблен. — У меня кое-что есть для тебя, кстати, — добавляет она.
Я прижимаюсь лбом к ее, руки сомкнуты вокруг нее, как якоря. — Ты балуешь меня.
— Я хотела подождать до конца рисования, но, ясно, что это займет некоторое время. — Даника закатывает глаза, привычка, от которой она до сих пор не избавилась, несмотря на то, что теперь она миссис Леди-Босс на работе.
Черная бархатная коробочка появляется из ее сумки на полу рядом с ней.
— Это не мой день рождения, что это? — Коробочка кажется теплой в моих руках, тяжелой от намерения.
Она молчит, впервые за долгое время, наблюдая, как я поднимаю крышку.
Мое дыхание перехватывает от того, что лежит внутри.
Легким прикосновением я провожу пальцем по золотой пластине, прослеживая буквы.
— И? Тебе нравится? — Ее руки складываются вместе, нетерпение борется с надеждой.
— Это... идеально. — Мой голос застревает в горле, когда я снова читаю слово. Три буквы, которые значат все: МОЙ.
— Дай мне. — Даника берет тонкую золотую
