Товарищ Чили - Аркадий Яковлевич Сахнин
В густой толпе люди двигались куда-то вниз, а навстречу поднимались те, чьи самолеты уже подготовились к дальнейшим рейсам, и все это напоминало московское метро на узловых переходах. Наконец мы оказались в густо набитом маленьком зале ожидания с множеством сувенирных ларечков, облепивших стены.
Выход отсюда запрещен. Здесь надо провести час или немного больше и вернуться в свой самолет, когда его заправят горючим и подготовят к перелету через океан, о чем по радио сообщит диктор.
Каждую минуту аэродром принимает самолет. Каждую минуту с его взлетной полосы поднимается самолет. Сто двадцать взлетов и посадок в час. Два бесконечных конвейера на летном поле. Два людских конвейера в стеклянном коридоре и густое беспорядочное и бесцельное движение в зале ожидания. Гул на летном поле не смолкает. Гул в зале затихает, когда говорит диктор. Он говорит почти все время, делая лишь короткие перерывы. Люди вслушиваются. Не пропустить бы сообщения о своем рейсе, хотя время отлета известно. Но надо слушать. Возможны любые изменения.
Следующая посадка — Нью-Йорк, где предстоит провести день и пересесть на «Боинг». На обратном пути из Чили здесь пришлось задержаться на пять дней. Но в обоих случаях не было и признаков того одиночества, какое я почувствовал на лондонском аэродроме.
...Мне понятна деятельность специальных корреспондентов. Человек получает задание и едет в определенное место, чтобы осветить определенную тему. Здесь все просто и ясно. Но вот деятельность собственных корреспондентов меня всегда поражала. Скажем, собкор центральной газеты в Сибири. Как можно уследить за бесчисленным количеством событий, ежедневно происходящих в этом огромном районе страны? И не только уследить, но и разобраться в них, проконсультироваться со специалистами, своевременно написать корреспонденцию, своевременно получить «провод» для передачи по телеграфу или телефону и одновременно думать о том, как бы не упустить новых событий, пока всем этим занимаешься.
Каждый собкор находится под постоянным автоматическим контролем. Если он допустит «зевок» и не сообщит своей редакции о чем-то интересном, происшедшем сегодня, об этом завтра же узнают из других газет. По сообщениям тех, кто не прозевал. И качество работы собкора находится под таким же контролем. Ведь в редакциях читают сообщения не только своих представителей. Смотрят, как другие газеты осветили тот же вопрос. Смотрят, насколько полно, глубоко и образно выступил собкор.
Все это касается лишь информации. Но информация только малая частичка работы собкора. Надо разрабатывать глубинные темы. Надо показать жизнь всего края, его рабочего класса, широко разветвленного научно-исследовательского комплекса, необъятных районов сельского хозяйства, своевременно одернуть зарвавшегося или нарушителя законов, защитить обиженного и рассказать о бесчисленном количестве других важных дел.
Собкор должен обладать большими знаниями, огромной трудоспособностью, особым чутьем и тактом, высокой журналистской квалификацией.
Несоответствие работника занимаемой должности в ряде областей не обнаруживается порой годами. Несоответствие собкора выявится с первых же дней пребывания на этом посту. Каждый день для него — проверка. Каждый день — экзамен. Потому и нет у него ни одной минуты свободной.
Ну, а советский собкор в капиталистической стране? Это намного труднее. Там ведь не пойдешь в обком или исполком проинформироваться, посоветоваться. Как, например, в Нью-Йорке, вздыбленном, немыслимом городе, где советского журналиста отнюдь не всегда примут с открытой душой, уследить за важнейшими событиями, раскрыть их подлинный смысл, не ошибиться в оценках? Как разобраться в оглушительном водовороте политических сделок, голого чистогана, грабежей банков и поездов, забастовок и социальных сдвигов, биржевых и валютных потрясений — как узнать обо всем этом, как выбрать главное и типичное, не дать увести себя в сторону лживой, отлично поставленной пропагандой, политической рекламой и дезинформацией, не дать возможности спровоцировать себя, на что немало охотников.
Бешеный ритм, бешеный темп сумасшедшего города. Надо не только выдержать их в чуждой среде. Надо быть в центре событий, предвидеть их, предугадать их дальнейший ход.
Встречи с друзьями и маскирующимися врагами, разницу между которыми не сразу увидишь, контакты с официальными лицами и частными, трущобы и дворцы, падения и взлеты, министры и клерки, миллиардеры и бродяги — все должно быть в поле зрения собкора. Как же найти для этого силы и время?
...Генрих Боровик, Томас Колесниченко, Мэлор Стуруа. Собственные корреспонденты советской прессы в Нью-Йорке. Люди переднего края идеологической борьбы. Дни и ночи расписаны по часам и минутам. Я их очень давно знаю. По печати. Лично — едва знаком. Но велико братство советских журналистов. Поистине героическим было оно во время войны. Его тепло мы ощущаем всю жизнь. Я видел на примере других и собственном в десятках городов, наших и зарубежных, как совсем незнакомые приезжему журналисту собкоры жертвовали личными интересами, чтобы помочь собрату-новичку справиться с заданием.
И вот — Нью-Йорк. Человек там — песчинка. Иностранец и того меньше. Куда идти, что смотреть? Как не затеряться?
Трое «распределили» меня между собой. Расписали мое время, как свое. По дням, ночам, минутам. Позаботились о гостинице, продлении визы, отыскали, казалось, безнадежно пропавший на «Боинге» чемодан. Показали самое интересное. Щедро отдали то, что, может быть, месяцами добывали сами, о чем сами могли бы и написать. Отдали готовеньким. Надеюсь, еще расскажу об увиденном. А пока, пользуясь случаем, хочу сказать им самые теплые слова благодарности. Равно как и собкору «Правды» в Латинской Америке Владимиру Чернышеву, без помощи которого моя работа в Чили была бы неизмеримо труднее.
Пишу об этом только потому, что помощь собкоров приезжему характеризует не отношение к нему лично, а к любому представителю советской прессы. Пишу, чтобы отметить, как велико братство наших журналистов, о чем, к сожалению, мы очень редко говорим.
...По пути из Нью-Йорка в Сантьяго шесть посадок — в столицах латиноамериканских стран. Почти все — ночью. Как и в Лондоне, стоянки в пределах часа. И путь пассажира там точно очерчен: самолет — зал ожидания — самолет. Кроме сувенирных ларьков, занимающих львиную долю помещения, ничего не увидишь. Ларьки торгуют без перерывов, без выходных, по двадцать четыре часа в сутки. Таково впечатление: в какое бы время ни приземлился самолет, ларьки открыты. Оказывается, их открывают
