Пулеметчик Федя - Павел Смолин
Калужский бежал за санями с двумя коробками. Мина легла слева, и он сел в снег — сразу, как будто его выключили, — и коробки поставил рядом, аккуратно.
— Баранчук!
Он уже бежал обратно — огромный, по колено в снегу, как по воде.
Поднял Калужского вместе с коробками — одного на плечо, вторые в руку. Понёс. Мины ложились сзади, спереди, я вёл сани и смотрел на него через плечо, и он шёл сквозь это, как ходил всегда, — наклонившись, как под мешком.
Дошёл. Положил Калужского в сани, к станку, поставил коробки в ноги, выпрямился.
Разрыв встал рядом — ближе, чем все.
Меня толкнуло в спину. Машка рванула, я повис на вожжах. Когда развернулся — Баранчук лежал у полозьев, лицом вверх, и снег вокруг был уже не белый.
Мгновенно. Я это понял раньше, чем подошёл.
Сосед с той стороны оврага бил длинными — прикрывал так, что немецкие миномёты перенесли огонь на него, и последние сто метров мы прошли в тишине.
За оврагом санитары взялись за Калужского. Он был в сознании, держался за санитарскую шинель и повторял «я сам, я сам», и осколки у него были в ногах, в мякоти.
— Этот — живой, — санитар затянул жгут. — Донёс.
Донёс.
Баранчука мы похоронили на второй линии, у оврага, в мёрзлой земле, которую долбил Гринюк, и долбил один, никому не отдав лом. Ремез пришёл, снял шапку, постоял. Уходя, задержался около меня.
— Продолжайте, Довнар.
— Что?
— Учить. Всех, кто слушает.
Вечером я разбирал баранчуковское. Разбирать было нечего: котелок, ложка, письмо из дома от матери — одно, июльское, стёртое на сгибах. И за пазухой шинели — сухарь. Отдельный, в тряпочке, не из пайка.
Я знал, чей это сухарь. Вышел к саням и отдал по назначению.
Машка взяла с ладони, мягко, как она умела. Съела. Потом повернула голову и посмотрела за ригу, на дорогу — туда, откуда его не принесли.
Место у оглобли осталось пустым. Она оглядывалась на него всю дорогу до второй линии, и ещё назавтра, и ещё.
Глава 11
Пополнение пришло в начале декабря — двенадцать человек на батальон, и среди них я увидел знакомую щуплую фигуру.
— Клюев, ты же при учебке?
— Учебку расформировали, товарищ ефрейтор. Всех сюда. Я попросился к пулемётчикам.
— И пустили?
— По списку. Я в списке первый по снаряжанию.
Про Баранчука он не спросил, а я не сказал. Место в расчёте было, и это было плохое место.
В тот же день Пилипчук привёз зимнее — телогрейки, ватные шаровары, валенки, шапки. Привёз на роту, россыпью, и размеры в этой россыпи жили своей жизнью. Мне досталась телогрейка, в которую влезло бы двое меня: такие шили на людей, каких в расчёте больше не было. Клюеву — валенки, в которых он стоял, как в окопах. Гринюку — шапка на Гринюка и телогрейка на Клюева.
— Других нет, — развёл руками Пилипчук, и по лицу было видно: правда нет.
— Других и не надо. — Я снял телогрейку. — Надо этих же, но по-другому. Шилов!
У соседей-связистов нашёлся высокий, которому была впору моя. У миномётчиков — коротышка в телогрейке на высокого. Шилов бегал между землянками с вещами в охапке, я запускал обмены с концов, чтобы цепочки сходились, Пилипчук стоял посреди и следил, чтобы количество вещей совпадало с количеством людей.
Через двадцать минут переодевались уже две роты. Азарт пошёл дальше замысла: кто-то менял заодно сапоги, кто-то пробовал обменять спящего соседа по нарам, и его вернули только потому, что не сошлись в размере.
К вечеру всё улеглось по фигурам. Клюев стоял в валенках по ноге и смотрел на них сверху.
— Первый раз с призыва, — доложил он.
Пилипчук оглядел обе роты.
— Столько народу одел, а я со склада ничего и не выдал.
— Можешь ещё раз отказать, — разрешил я. — Нам уже тепло.
* * *Наряд по кухне нам выпал через день. Повар — батальонный, хмурый, с черпаком, как с личным оружием, — показал на мешки:
— Картошка. До вечера.
— До трёх вёдер, товарищ повар. Три полных — и мы свободны, остальное ваше. По рукам?
Повар посмотрел на мешки, на мелкую мёрзлую картошку, прикинул возню и охотно согласился.
Про клюевские руки я спрашивать не стал — я их помнил по дискам. Просто перестроил работу: Вятка моет, Шилов подбирает Клюеву клубни покрупнее, Гринюк и я дочищаем мелочь, а полные вёдра уносятся сразу и в сторону — очень уж деятельно повар переставлял посуду.
Клюев чистил так, что кожура шла лентой, не рвясь, и старался делать это незаметно.
Три ведра встали раньше, чем повар допил свой чай. Он заглянул в отходы — кожуры мало, придраться не к чему. Потом посмотрел на Клюева долгим хозяйственным взглядом.
— Где ж ты раньше был, с такими руками?
— Дома. Картошку чистил.
— Так тебе в повара надо!
— Я в армию пришёл — думал, хоть здесь перестану.
Повар начал было про то, что вопрос можно решить через старшину, но я уже взял Клюева за локоть.
— Человек фронта просит. Не задерживайте.
* * *Слава у пулемёта была своя, у меня своя, и вместе они собирали публику: то командир из соседнего батальона, то политрук, то просто любопытный сержант — покажи, расскажи, дай подержать. Занятия с расчётом приходилось прерывать по три раза на дню.
Мы с Вяткой договорились. Следующих посетителей встретили с исключительным радушием.
— Вовремя, товарищи командиры. Как раз рук не хватает.
Вятка разобрал MG и раздал гостям детали — кому затвор, кому короб, кому возвратную пружину. Расставил всех перед строем. Я продолжил занятие: каждый новобранец подходил, брал у гостя деталь, называл её, объяснял назначение и возвращал. Вятка поправлял. Гости стояли смирно — с железом в руках не уйдёшь.
Один попробовал положить свою на снег.
— Неудобно держать? — заботливо спросил Вятка и вручил ему ствол в кожухе. — Эту двумя руками можно.
Занятие прошло от начала до конца, без перерывов, первый раз за неделю. Гостей отпустили с благодарностью за помощь учебному процессу.
Самый первый, отдавая затвор, пожаловался Вятке:
— Я ведь на пять минут зашёл.
— Я тоже, — посочувствовал Вятка. — Ещё у Немана.
Назавтра любопытные спрашивали издали, надолго ли показ.
* * *Пятого нас подняли до света, и по тому, как густо шла на запад артиллерия — наша, много, впервые столько нашей, — всё стало понятно без политрука.
Пошли и мы. «Максим» на санях, Машка в оглоблях, MG у меня за плечом, Клюев рядом с коробками — вторым номером при трофейном, пока Вятка при «максиме».
Мороз стоял за тридцать. Немцам он был не по уставу: первые пленные,
