Пулеметчик Федя - Павел Смолин
Деревни, которые мы проходили, стояли через одну. Одна — целая, только пустая. Следующая с торчащими из руин трубами.
В той, что с трубами, из погреба вылезли четверо: баба, старик и двое детей, замотанных до глаз. Стояли у своей печи — печь была ещё тёплая, на ней сидела кошка, единственная целая вещь на всё пепелище, — и молчали. Не жаловались, не просили. Смотрели, как мы идём.
Гринюк вышел из колонны, обошёл три ближних печных остова, потрогал нижние венцы.
— У этой целы. — Он снял с саней топор. — Жерди есть в овраге, я видел.
Ремез подошёл разбираться, почему пулемётный расчёт стоит. Посмотрел на бабу, на детей, на Гринюка с топором. Снял рукавицы и взялся за жердь.
За полчаса над погребом встал накат в один слой и завалинка из снега. Старик всё это время держал Машку под уздцы, и это было нужно не Машке, а ему.
Пошли дальше. Кошка смотрела нам вслед с печи.
* * *Арьергард встретил нас перед третьей деревней.
Я его услышал раньше, чем увидел: пулемёт с околицы, из-за риги. Короткими, по двое, ровно, как отбивают такт.
Такт я знал. Под Ушаково он бил так же — и ушёл раньше, чем я его нащупал.
— Расчёт — к бою. Клюев, со мной. Вятка — «максим» на прямую, работай по риге, дави. Не попадёшь — и не надо. Пусть смотрит на тебя.
Вятка развернул сани, дал длинную по риге. Оттуда ответили — по двое, по двое, аккуратно. Мы с Клюевым пошли оврагом, вправо, в обход.
Пехота поднялась раньше, чем мы вышли на рубеж. Ей было холодно лежать, и она пошла, и пулемёт с околицы перенёс огонь на неё. Вятка привстал у саней перекинуть прицел.
Пара пуль пришла в него.
Я это увидел из оврага — как он сел за щит, удивлённо, держась за бедро, и как Шилов уже полз к нему с сумкой, потому что Шилов всегда оказывался там раньше всех.
Работать надо было дальше. Мы вышли из оврага во фланг, и я дал по риге три очереди из MG — его калибром, его темпом. После третьей оттуда не ответили.
На позиции за ригой было пусто. Вытоптанный снег, стреляные гильзы, и от лёжки уходила тропка — ко второй лёжке, а от той к третьей, и все три были отрыты заранее, с брустверами из снега, политого водой.
Он готовил три. Я бы тоже готовил три.
Деревню взяли к полудню. Я вернулся к саням.
Вятка лежал на лентах, перетянутый, серый, и злился на собственную ногу.
— Кость. — Санитар затянул узел. — Отвоевался. Надолго.
Его перекладывали на волокушу, и он держал меня за рукав, пока перекладывали.
— Диски забери. В санях, под соломой. Три, снаряжённые.
— Заберу.
— И глицерин на весну слей, летом на нём нельзя, вода нужна…
— Солью.
— И это… — Он посмотрел на «максим», на кожух, к которому полтора года прикладывал ладонь.
Больше ничего не сказал.
— Возвращайся, Вятка, — пожелал ему я.
Волокуша пошла в тыл. Я ждал вопроса, с которым он выходил из каждого боя, — и не дождался.
Он не спросил про «живём». Первый раз.
* * *Дальше был декабрь, и он весь был такой: на запад, деревня, ночёвка, на запад. Клюев встал к «максиму» вторым номером — руки у него были быстрее вяткиных, а вот шланг он держал не так. Никто сразу не держит так.
На ночёвке я передал ему главное.
— Ладонь на кожух. Каждый час. Тёплый — живой, холодный — буди меня.
Клюев положил ладонь. Подержал. Прислушался.
— Булькает.
— Это вяткино слово. Пользуйся аккуратно.
Под Новый год, на днёвке, к огню вышел человек с палочкой, прихрамывающий, в новой телогрейке.
— Калужский⁈
— Я, товарищ ефрейтор. Выписан в часть.
— Ноги?
— Ходят. Танцевать не буду.
— Ты и раньше не танцевал.
— Теперь есть уважительная причина.
Он сел к огню, между Гринюком и Клюевым, огляделся — на «максим» со щитом, на сани, на Машку, на MG у станка — и не спросил ни про кого, потому что в санбат такие новости доходят раньше писем.
Шилов молча налил ему из котелка. Гринюк подвинулся. Машка у саней переступила и вздохнула по-человечески.
Я достал компас. Латунный корпус, стрелка. Стрелка показывала на север.
Мы шли на запад. Первый раз с июня.
Глава 12
Новый год встречали в землянке, и ёлка у нас была лучшая в батальоне — потому что единственная.
Гринюк принёс её из лесу вместе с дровами — маленькую, с локоть, — и поставил в снарядную гильзу, как в вазу. Наряжали всем расчётом. Калужский повесил трофейную ложку. Шилов — звёздочку с пилотки, не сказав, с чьей. Клюев долго ходил вокруг, потом снял с шеи мешочек с семечками и повесил на нижнюю ветку.
— Это чтоб чего было? — спросил Шилов.
— Чтоб было, — сказал Клюев, и крыть было нечем.
К вечеру пришёл посыльный от кухни и принёс котелок с добавкой — отдельной, именной, «пулемётчикам от Степаныча». В котелке была каша с мясом, и мяса в ней было больше, чем каши.
— Переманивает, — определил я. — Клюев, держись. Это он не нас кормит, это он тебя сватает.
— Я обратно не пойду, — сказал Клюев с набитым ртом, но котелок отодвигать не стал.
Наркомовские к празднику выдали, и Пилипчук — со своей стороны, по ведомости, которую никто никогда не увидит, — добавил. Сели в одиннадцать, по времени комбата, потому что часы на весь батальон тоже были лучшие, комбатовские, и полночь в этом секторе фронта наступала тогда, когда он скажет.
Полночь комбат назначить не успел. Без чего-то двенадцать за спиной, у артиллеристов, ударило — раз, другой, потом весь дивизион, слитно, как салют, и по немецкой стороне пошло греметь.
— Вот теперь точно, — сказал Гринюк.
Выпили стоя. Тост говорил я и сказал плохо, два слова, чему уживился больше остальных. Одну кружку налили лишнюю и поставили на подоконник, к затянутому льдом стеклышку, и кто в ней — Коробов, лейтенант, Зыков, Баранчук — не уточняли. Места хватало всем.
Машке вынесли сухарь. Она взяла его с ладони аккуратно, губами, и вздохнула так, что с крыши хлева поехал снег.
А в первом часу, когда уже укладывались, пришёл почтальон — настоящий, с сумкой, по случаю праздника добравшийся до передовой, — и среди прочего выложил на стол треугольник, надписанный крупно, старательно, с нажимом, почерком Вятки:
«Пулемётчику Феде».
Ниже был номер полевой почты, но он был уже не нужен.
Я читал вслух, а расчёт сидел вокруг стола, как у приёмника.
'Здравствуй, Федя, и все,
