Доверие Точка возврата - Ева Шах
— Один.
Это вырвалось жестче, чем я планировала.
Он посмотрел на меня.
— Да.
Я почувствовала злость.
Снова.
Но не ту яркую, которая бьет словами. А ту, что течет глубже. Как расплавленный металл.
— Ты даже в болезни умудрился быть один из принципа.
— Не из принципа.
— А из чего?
Он помолчал.
— Из ужаса, — сказал тихо. — Что если я позволю тебе быть рядом, а потом…
Не договорил.
И не нужно было.
Я и так поняла.
А потом умру.
А потом останусь сломанным.
А потом ты увидишь меня слабым.
А потом я не смогу быть тем, кем привык для тебя быть.
Мужчины, конечно. Их гордость иногда похожа на дорогой хрусталь: красивая, тяжелая, фамильная и совершенно не приспособленная к реальной жизни.
— Идиот, — сказала я мягко.
Он опустил глаза.
— Да.
— Я бы тебя не бросила.
— Я знаю.
— Нет, Андрей. Только сейчас знаешь. А тогда нет. И в этом вся проблема.
Он поднял взгляд.
И в этом взгляде было столько позднего понимания, что мне пришлось отвернуться.
Потому что еще немного — и я либо заплачу, либо подойду и сяду к нему на колени, а это уже совершенно другой жанр ночной терапии.
— Надо спать, — сказала я.
— Да.
Никто не двинулся.
Конечно.
Потому что у нас с ним все всегда было сложно даже в очевидных моментах. Скажи нам обоим «доброй ночи» и поставь между нами пустую комнату — мы все равно умудримся превратить ее в пространство с напряжением.
Я встала первой.
Поставила чашку в раковину.
Он тоже поднялся.
Подошел ближе.
— Ника.
Я обернулась.
— Что?
Он стоял совсем рядом.
Так, что я видела усталость в каждой черте его лица, и странную, почти болезненную нежность во взгляде. Не ту гладкую мужскую нежность, которую продают в сериалах вместе с драматической музыкой. Настоящую. Неуверенную. Будто он сам не до конца верит, что еще имеет право смотреть на меня так.
— Если бы можно было вернуть тот момент, — тихо сказал он, — я бы сказал тебе правду.
У меня дрогнуло сердце.
Опять.
Сколько можно вообще.
— Я знаю, — ответила я.
И это была чистая правда.
Вот теперь — знала.
Не умом.
Глубже.
И от этого было и больнее, и легче одновременно. Как если бы из раны наконец достали осколок, но сама рана от этого не исчезла, только начала по-настоящему ныть.
— Спокойной ночи, Андрей.
— Спокойной ночи.
Я пошла к спальне.
У самой двери остановилась.
Не оборачиваясь, сказала:
— Если снова не сможешь уснуть, разбуди меня.
Тишина.
А потом его голос:
— Зачем?
Я положила ладонь на дверной косяк.
— Затем, что иногда человеку нельзя быть одному. Помнишь?
И только потом вошла в спальню, закрыв за собой дверь.
Глава 16
Глава 16
Глава 16
Утро началось со звонка в домофон и ощущения, что реальность окончательно превратилась в цирк с уклоном в нервный срыв.
Я еще не успела толком открыть глаза, как заспанная часть мозга уже поняла: это не папа, не мама и не Андрей — он бы в домофон не звонил, он спал в гостиной. Это, значит, кто-то внешний. Кто-то из той категории людей, которые обычно приходят не вовремя и несут либо проблемы, либо букеты, либо проблемы в виде букетов.
Я выскочила из спальни, завернутая в халат и недовольство.
Андрей уже стоял в коридоре, растрепанный, сонный и по-домашнему опасный. Вот нельзя мужчинам с такой внешностью выглядеть по утрам так, будто они всю жизнь имели законное право жить в твоей квартире. Это подрывает моральные основы.
— Я открою, — сказал он.
— Еще чего. Это моя квартира, мои коммунальные ужасы и, возможно, мой курьер с плохими новостями.
Я подошла к домофону.
— Кто?
— Ника, это я, — пропела снизу Алиса. — И я с пирожными, потому что ситуация требует сахара и моей яркой личности.
Я выдохнула.
Ну конечно.
Кто же еще.
Открыла.
Повернулась.
И только тут увидела, как Андрей стоит посреди коридора в футболке и спортивных штанах, босой, с тем самым утренним лицом, когда мужчина еще не собрал броню, но уже полностью годен для нанесения женщинам эмоционального ущерба одним видом ключиц.
— Быстро оденься, — прошипела я.
Он поднял бровь.
— Почему?
— Потому что через тридцать секунд в эту квартиру войдет Алиса, а я не хочу потом полдня слушать про то, как у меня тут по утрам разгуливают визуальные искушения.
— Это очень точная формулировка.
— Андрей!
— Уже ухожу.
Он развернулся к гостиной как раз в тот момент, когда в дверь позвонили.
Я открыла.
Алиса влетела внутрь вместе с морозным воздухом, запахом ванили и собственной неутомимой энергией. На ней была красная шапка, огромный шарф, белая куртка и выражение лица человека, который пришел спасать, анализировать и при необходимости слегка скандалить.
— Так, — сказала она, скидывая сапоги. — Где моя трагическая подруга? И почему у нее в прихожей мужские ботинки размером с…
Она замолчала.
Медленно повернула голову.
И увидела удаляющуюся спину Андрея.
Повисла пауза.
Священная.
Та самая, в которой все приличные слова еще не успели построиться, а неприличные уже весело маршируют.
— О, — сказала Алиса.
Потом еще раз, с большим чувством:
— О-о.
Я закрыла глаза.
— Только не начинай.
— Я еще даже не разогрелась! — прошипела она мне в ухо и тут же расплылась в ангельской улыбке. — Доброе утро! А я вот пирожные принесла. Надеюсь, у вас тут не слишком… — ее взгляд метнулся между мной и пустой гостиной, — …тихо.
Господи.
Почему мне досталась именно такая подруга? Почему не какая-нибудь сдержанная, молчаливая, немного скучная женщина, которая в сложные моменты просто приносит бульон и не делает глазами целый стендап?
Потому что тогда жизнь была бы менее смешной. А этого, видимо, никто не хотел.
Андрей вернулся уже в джинсах и свитере. Собранный. Почти. Но я-то видела, что эта собранность — из последних сил, как прическа на третий день жизненной катастрофы: вроде держится, но только потому, что все уже боятся трогать.
— Доброе утро, — сказал он Алисе.
— И вам, — отозвалась она с тем редким вежливым выражением
