КоБрА. Материалы художественного движения. 1948-1951 - Коллектив авторов
Во всяком случае для меня как писателя эта фраза наполнена смыслом, и во второй рукописи «Монгольского поезда» её нет лишь из-за одного технического инцидента, о психологических причинах которого пусть судят другие.
Она наполнена смыслом, потому что она чертовски сконцентрирована, похожа на пещеры в Ан-сюр-Лес[111]. Именно эта фраза выпадает из обеих рукописей, если их потрясти – так, будто написал я её исключительно для нас с ней. Она отказывается присутствовать в книге.
Но ещё несколько недель назад я толком ничего о ней не знал, вот увидите.
В результате второго технического инцидента (о психологических причинах которого пусть судят другие) теперь она опубликована. И даже на почётном месте. И даже частично[112] воспроизведена в виде репродукции.
Впрочем, это не мешает ей оставаться за пределами книги, превращаясь во что-то вроде эпиграфа, предисловия или же вставки.
И вот, собственно, второй технический инцидент: перебирая первую рукопись, я взял в руки листок, на котором эта фраза была написана горизонтально, развернул его обратной стороной, а затем слева направо и в итоге прочитал «мою фразу» вертикально на просвет.
Я обнаружил, что, сам того не ведая (ведь изначально текст располагался горизонтально), я «написал» чрезвычайно загадочную фразу, состоящую по большей части из китайских иероглифов или, быть может, монгольских или даже арабских букв (если смотреть слева направо, а не сверху вниз) – пусть и сильно искажённых из-за нестандартного способа начертания.
Теперь тут явно была двусмысленность! Но я уже ушёл дальше собственного почерка: как будто, набросав несколько слов на французском, я превратился в слепого писца, который записывал за каким-то незнакомым мне писателем, в медиума, не осознающего своей же силы. Мне вспомнились истории о Мисс Смит[113], писавшей по-марсиански без знания, без понимания языка, и о Мисс Флэш, которая видела Атлантиду, никогда там не бывав.
Однако мой случай показался мне сложнее: Мисс Смит не бывала на Марсе, Мисс Флэш не бывала в Атлантиде, я же был в Монголии, то есть в «Монгольском поезде» (между Парижем и Брюсселем).
К слову, «перечитав» тем же способом всю (или почти всю) рукопись, а затем и остальные мои записи, я обнаружил, что я всегда писал по-китайски. И тут мне на ум пришла ещё одна история о криптологе, который, приложив фиктивную шифровальную решётку к кодовому посланию, прочитал совершенно связный текст, причём именно тот текст, который и ожидал прочитать.
(Добавлю, что, лишившись монополии на двусмысленность, для меня эта фраза отнюдь не потеряла своей значимости. Ведь именно она открыла мне глаза. Если бы я её не написал, то не смог бы прочитать остальные мои фразы задом наперёд.)
Эта фраза, написанная на французском, превратилась в закодированный слой поверх стихотворения, которое не поддаётся расшифровке. Словом, система кодировки стала работать наоборот: видимый текст был понятен, а скрытый текст – нет[114].
Но что вообще значит «понятный» и «непонятный»? Почему я охотно задерживаю взгляд на египетских или китайских письменах, которых я как раз не «понимаю»? На самом-то деле я их понимаю. Когда я «читаю» страницу на китайском, я переношусь на улицы Пекина, я понимаю эти тексты так же, как понимаю страницу с записями Миро, слово Арпа, фразу Хартунга[115], сланцевую дощечку Юбака[116].
А с другой стороны, зачем мне останавливать взгляд на каких-то французских текстах: я их не понимаю, не вижу в них ничего, кроме мелких абстрактных пятен. Порой мне, в отличие от Да Винчи[117], не удаётся разгадать даже «стену» некоторых газет и афиш! Я не здесь, а где-то далеко – да хоть бы и в той самой Монголии или в Тибете. Да, страницы, исписанные Миро, мне намного понятнее, чем иные газеты, книги или письма, которые мне дают, которые мне присылают, которыми меня заваливают, потому лишь, что те, дескать, написаны на моём языке.
На моём языке! Если для того чтобы купить спички или записать стихотворение, я вынужден пользоваться каким-то ломаным наречием, которое вы, господа, придумывали без меня, то это вовсе не значит, что оно стало моим языком. Ваше наречие – высшая математика. Мой язык – особый вид китайского, особый вид монгольского, который понимаю не один я. На свете есть как минимум два человека, включая меня, которые знают, каким боком его развернуть!
Ваше наречие – абстрактное искусство. Слова нашего языка – кусты, в которых мы передаём язык, ветки, по которым мы проводим языком. По-кошачьи.
Большой знаток форм Асгер Йорн не станет со мной спорить, он и сам без конца восстаёт против абстрактного варварства латинских букв. Но вот же как внешность бывает обманчива – кто знает, вдруг в картинах Мондриана прячутся картины Корнеля!
Быть может, нужно прежде всего восстать против диктатуры печати, машинописи? Она наполовину убивает писателя, убивая его почерк. Когда писатель пишет, то пишет он в первую очередь физически – рукой, а уж только потом в «сочинительском» смысле слова. Как в джазе сливаются воедино композиция и исполнение, так и в поэзии должны соединяться сочинение текста и письмо.
В печатном виде моя фраза похожа на схему города. Кусты, деревья, разные предметы и даже сам я – всё исчезает. Даже когда я её переписываю и таким образом подделываю собственный естественный почерк, она уже теряет затейливое своё сияние. Рука моя будто превращается в иглу звукоснимателя: я пишу, что монгольский поезд – это змея, как если бы я писал, что поезд в Копенгаген отбывает из Амстердама в 9:30.
Удивительно, что графологам всё равно, будут ли их клиенты «сочинять» текст в момент его написания, или же списывать его у самих себя, а то и у Виктора Гюго.
Истинная поэзия – там, где почерк может вставить словечко.
Истинная поэзия – та, которая выходит наружу для того, чтобы к нам вернуться. Она подставляет своё тело под рубанок языка лишь для того, чтобы уложить нас с ней в воздушных стружках любви.
Жан Рен. Роль спирали в тесте с каракулями
Тест с каракулями: способ определения свойств личности, в основе которого лежит анализ поведения во время прохождения теста, а также толкование особенностей почерка и интерпретация реакций испытуемого на собственное «я». Материалы: лист бумаги определённого формата и жирный карандаш. Задача: попросить испытуемого написать своё имя в центре листа; попросить его карандашом поставить точку чуть выше, примерно в двух сантиметрах от имени, а затем нарисовать из этой точки каракулю, не отрывая карандаша от бумаги и не прерывая линии. Длительность: одна минута.
Спирали: следует различать два вида спиралей: те, которые сосредоточены в одном месте рисунка, и те, которые распространяются вокруг первоначального комплекса «имени-точки» и тем самым задают структуру каракули. Первые свидетельствуют о навязчивой реакции на специфические препятствия – их
