КоБрА. Материалы художественного движения. 1948-1951 - Коллектив авторов
Бент Финдель. Разве шёл снег?[122]
Когда она протянула мне горстку снега, солнцескрылось, чтобы ничего в этой нашей с ней встрече не таяло,чтобы вспыхнул огонь между нами сам по себе,лишь в силу нашего жара, лишь в отсутствие нашегомолчания, а впрочем… И в прочем? И в схожем я замечаю,что нас давно погребло под бог весть какимснегом, с бог весть какого неба, под чем-то несовершенным, что искрится, как пена, колышетсяморем, под жутким грузом настоящего.Какому такому будущему отдали вы пароль? Я назвал её именем несколько улиц – их линии прочерченыв тех местах, которые едва успели появиться, но им она ужеуспела руку протянуть.Иван Малиновский. Пшеница
Как капли в бесконечности,как вздох большого зверя или Бога,как хриплое его дыхание,клокочущее в жидкости, в крови,как листья, что дрожат в извечном светопреставлении,извечное мученье для одних,как опустевший поезд, что распарывает с грохотом пейзаж,горящий полуно́чным светом,проходят дни и оставляют следотметкой угольной, вечерним приступом чесотки. И тени безымянные идут, как изморось, переплываямежду рекою смерти и той тьмой, которая ещё кромешней,той убеждённостью, которая ещё полнее,по одному и вместе мы проходим сквозьполосы имён и знаков,стремясь найти, наполнить доверху земные формы:плода, сосуда, черепа, стихотворения,чтобы, разбив их, раз за разом заново рождатьсясреди обломков. Зачемнам нужно выжигать клеймо на камне,зачем нам выжигать клеймо на праздном, обездвиженном крыле, когда одни лишь безымянные поляприносят урожай людей.Марсель Аврен. Между розой-цветком и розой-словом
Так уж получилось, что иногда я пишу кривоватыми словами, и, надо сказать, не без удовольствия.
Истошный крик павлина – фальшивое подобие скрипящего колеса.
На слух чёрная доска выразительнее, чем белая, – да и кто против?
Самая простая истина многолика и многогранна, а потому она может долго развлекаться со словами, у которых, во всей их простоте, грань только одна. Впрочем, найдя себе подходящее выражение, она сразу же замыкается в тайне неисчерпаемого языка.
В тот день ветер дул так сильно, что уносил с собой все человеческие слова. Ни словечка не вставить.
В необитаемом сердце поэзия пустоши[123] светится как фонарик.
Пословицы дополняют друг друга и никогда между собой не спорят.
В обиходной человеческой речи едва только слова произнесены – едва только услышаны – как смысл их тотчас же впадает в забытьё. Прийти в себя и осмыслиться им удаётся лишь в словарях, стихах и снах.
Камнеломка цветёт так, будто от лютых морозов камни трещат.
Муха, упавшая в миску с молоком, точно так же могла бы утонуть в Море Мрака[124].
Только через игру слов мы можем точнее всего воспроизвести и лучше всего выразить изменения этого непостоянного и пёстрого мира, где мы и хозяева, и узники.
В числе прочих повседневных вещей хотелось бы видеть красивый закат без подтёков.
Человек, произносящий слово «ум», похож на собаку, которая клацает зубами в воздухе, стараясь дотянуться до недосягаемого предмета.
Мороз накладывает на стёкла вторую натуру.
Бывают времена, когда можно сказать «сейчас заикается» – так же, как говорят «сейчас моросит».
Когда голову занимают вещи, слова из неё вылетают.
Если выбирать между солнцем и дождём, то мой выбор – радуга.
Слова поэтического языка имеют такое же отношение к общеупотребимому языку, как молния – к категории искр.
Вне зависимости от ритма и частоты пульса сердце из плоти с трудом перекрывает сердце как таковое.
Есть такие слова, которые с каждым ушедшим из жизни человеком теряют чуточку силы и блеска.
При первых всполохах зари, когда скрытые под землёй исполинские печи уже остывают, хлеб, подоспевший за ночь, окрашивается в цвета зрелой пшеницы.
На каторге языка, где столько невинных душ трудом добывают себе искупление, есть целый сад увядающих роз.
Пока слова продолжают нас предавать, самые твёрдые и глубокие убеждения останутся невыразимыми.
Садовнику следует одеваться как можно неприметнее: так, посреди этих цветников и клумб, ему будет легче всего привести бесстыдство красок к апогею.
Никогда не забуду эту птицу, существующую только тогда, когда о ней думаешь.
Мишель Рагон. Пойдут ли бастовать чиновники от абстрактного искусства?
Если бы Девану и Пилле[125] не пришла в голову блестящая идея создания Академии абстрактного искусства, то некоторые бы так и не поняли, что абстрактное искусство может быть настолько академическим. Очень немногие (правда же, Гийи[126]? Дотремон? Рен и Сербан?[127]) изначально воспринимали абстрактное искусство исключительно как веяние времени (нечто чуть большее, чем просто мода), которое превращалось в великий стиль (или в моду высокой эпохи) лишь в соприкосновении с натурами, будто рождёнными для него. Из этого счастливого союза конкретных художников с конкретными стилями родилось немало шедевров. Впрочем, в таких случаях художник и стиль сливались воедино. Они не следовали моде, они её создавали. В истории абстрактного искусства от Кандинского до Хартунга найдётся энное количество ярких примеров такого успеха. При этом Клее был современником Кандинского, Ван Гог был современником Сезанна, а Шагал и Модильяни были современниками Пикассо и Мондриана. На каждое поколение приходится где-то десять художников, и у каждого из десяти свой неповторимый стиль. Они прокладывают пути в десяти разных направлениях. Поэтому нет ничего глупее попыток повернуть всё искусство эпохи в одну-единственную сторону. Из лозунгов-то и рождается академизм. Стиль создают авантюристы, академия лишь принимает эстафету. Эссе Шарля Этьена[128] «Абстрактное искусство – это академизм?» – своеобразный памфлет против Академии (или Школы), основанной Деваном и Пилле, против Абстрактного Искусства, заполоняющего салоны и галереи. По словам Этьена, ни Мишо, ни Шар, ни Бретон никаких школ поэзии не открывали. А школа Баухаус, которую учредили Клее с Кандинским, дала миру не творцов, а лишь полчище эпигонов, подражающих двум мэтрам.
Книга Ж. Дюбюффе «С вежем воздухам» (Париж, 1948)
Пусть «холодная абстракция»[129] (имеются в виду Деван, Пилле и др.) – это «искусство оторванного человека»: оторванного от мира, от общества, разумеется, от жизни (хотя кто сказал, что сама по себе холодная абстракция хоть в чём-то уступает горячей абстракции? Всё зависит от таланта и способностей. Вот же Мондриан – оторванный человек и поразительный авантюрист-отшельник). Теория Шарля Этьена была бы полноценной, если бы он назвал имена «горячих абстракционистов». А вместо этого он прячется за подол Серафины Луи[130] – что уж точно не испортит ему репутацию – и встаёт на защиту Таль-Коата[131] и Лапика[132] – самых слабых звеньев сегодняшнего фигуративного и нефигуративного искусства.
Тут уже звезда “L’Art d’aujourd’hui” (это название журнала)[133] Леон Деган[134] не выдержал и гневно написал: «Если холодной абстракции нужен чиновник, то им буду я!»
