КоБрА. Материалы художественного движения. 1948-1951 - Коллектив авторов

Бриан де Мартинуар. Карандаш и предмет [163]

Памяти Пауля Клее

Странно всё же, что человеку так нужны изображения. Мы живём среди вещей, во вселенной, где, казалось бы, ничего заведомо нашей меркой не измерить. Откуда же тогда берётся инстинктивная уверенность в собственной силе, побуждающая нас, будто даже непроизвольно, превращать эту вселенную в наш, личный мир, обустраивать её по нашему усмотрению?

Мы действуем, не успевая задуматься о наших возможностях – так ребёнок лепечет, разглядывая находки: он даёт им название, и вот они ему уже принадлежат. Взгляд скользит по зелёному прямоугольнику и узнаёт сад и птицу, золотистые бока груш, молоко и хлев. Рука моя тянется к лилии, и тут же возникают её венчик и аромат, символ королевской власти, силуэт платья и ясные черты лица. Очередной духовный наставник скажет мне, что в материи меня ждёт поражение: что я заперт в её стенах, замурован в её чуждой статичности, и что объективность мне недоступна. И всё же достаточно лишь одного движения, и я оказываюсь по эту сторону всякого представления о пространстве, в глубочайшем единении с ним. Увидев знакомый предмет, я чувствую, что мы с ним действительно принадлежим к одному роду.

Ведь человек может быть выразителем идей, тружеником или политиком, но прежде всего он – существо означающее. И тут есть некоторая двусмысленность.

Вот передо мной какие-то предметы, и я придумываю им названия: легко допустить, что мною движут исключительно практические соображения. Но поразмыслив, я понимаю, что далеко не всё сводится к простой потребности в передаче информации.

В одном и том же слове смешивается, обособляясь от всех остальных, потенциально бесконечное число индивидуальностей. За каждым присвоением имени следует двойная оценка тождественности и различий. Слова обретают названия и образуют цепочку. Термин подразумевает высказывание, последнее же никогда не бывает чистой констатацией, в него всегда проникает какой-нибудь повелительный или сослагательный оттенок (отголоски этой тенденции видны, среди прочего, в структуре будущего времени, характерной для классических языков). В нём всегда есть некое предписание, преодоление самого себя, и окончательную форму оно приобретает именно в действии.

С подключением сознания возникает речь, предполагающая вразумительность, связность. Связность означает построение элементов в соответствии с их семантикой, соединение их между собой. Это уже не та вселенная со статичной идентичностью вещей, и переход здесь совершается от вещи к выражению, а не от выражения к фразе. Нам кажется, что мы начали путь от предмета (в бытовом, не философском смысле слова), а на самом деле мы переходили от концепции этого предмета к другим концепциям, следуя их внутренней динамике.

В таком случае связность предстаёт чем-то вроде построения космического порядка, соответствующего логической системе сознания. И если последнее отстраняется от каких-либо вещей, то лишь затем, чтобы воссоздать их сообразно со своими рабочими задачами.

Однако человек – это не только сознание и бесконечный потенциал. Прежде всего, он – сущее среди остального сущего. Он создаёт мир как царство значения и науки, преобразует вещи в инструменты, обращая их против их же непроницаемости, выходит за пределы сущего, оценивая его и приспосабливая под свои цели – как будто пуповина не даёт ему взлететь, привязав его к земле. В силу самого своего существования он – вещь среди вещей, один из фрагментов вселенной, вся сумма которых его и поддерживает, и сдерживает. И больше того, его существование сливается с реальностью подобных ограничений (но это уже другой вопрос).

Потому и неудивительно, что из глубин своего одинокого господства он с досадой смотрит на первобытное братство неизмеримой вселенной. Свет, которым он пронзил мир, превращается для него в болезненную ясность. Обретя свободу, он чувствует себя голым и беззащитным. А внутри горит огнём (и как же обжигает!) тоска по первозданности.

Не исключено, что путь самопознания, суливший нам возможность вырваться из нашего положения и завоевать мир, приведёт нас к сомнительной и ложной победе. Восставать против космоса, в котором мы лишь одно из звеньев, противопоставлять ему понятийную систему, призванную его преобразовать или даже разрушить, – разве так мы не рискуем подорвать саму основу существования? У диалектики, вселявшей в нас надежду и дарившей веру в нашу власть над вещами, есть и обратная сторона: она грозит расшатать связь сущего с первородной почвой, с этим непрерывным временным потоком, который можно назвать линией устойчивости.

Познание может быть лишь диалектическим, иначе оно само себя отрицает. Но человек, то есть плоть и материя, не может не ощущать собственное отчуждение от мира вещей как изгнание и предательство.

Искусство с самого начала становится для нас игрой. Можно сколько угодно настаивать на какой-то его практической пользе, на его способности прославлять и удивлять, гармонично выражать чувства или вызывать эмоциональный катарсис, однако мы всё ещё не видим главного: мотивов некоей деятельности, осуществляемой с намеренным отрывом от утилитарных задач. Действительно, чего же добивается человек, который рисует на холсте кружки и полоски, изящно сочетает звучание натянутых струн или же плетёт небылицы, выдуманными историями и стройным ритмом отвлекая людей от серьёзных занятий, труда и государственных дел?

Когда играют дети или детёныши животных, они готовятся к будущему. Бегать и прыгать им нужно для того, чтобы потом ловить добычу и бороться за жизнь. В искусстве же игровая деятельность выстроена ровно наоборот. Поэт – это человек, сознание и самопознание, однако он не способен отделить собственную материю от того смысла, который он в ней находит. В нём побеждает приверженец первородной этовости, существующей для него изначально, вне какой-либо связи с миропорядком. Он не противодействует сущему, чтобы понять его или подчинить своей воле, он сам становится сущим, рождается вместе с сущим, внутри сущего, он вписывается в его границы, сливается с его тёмными силовыми линиями, с его непроницаемостью. Он зачитывает символ веры в сумраке Бытия: любое творчество начинается с покорности и надежды.

Художник по своему призванию реалист, сродни пахарю на ниве. Он верит в существование форм, но знает их лишь во плоти. Ему бы научиться различать предчувствие, что движет его рукой, и тайную жизнь, пульс которой он осязает в материи. Последняя ему и так дана, осталось только выявить её структуру.

Но и тут он не свободен. Он пользуется средствами, диктующими собственные условия, и каждый его шаг на пути к завоеванию земли обетованной, каждый мазок кисти, способный изменить зарождающуюся гармонию произведения, вносит всё новые ограничения, и правила игры ужесточаются. Словно первооткрыватель, ступивший на незнакомый материк (не место ссылки, а заветные края), он обнаруживает в данности материи множество форм земного существования.

И вот перед нами уже совсем другая сторона человеческой власти над значением. Сознание порождало смысл, предвосхищая возможные варианты из расчёта на дальнейшее действие. Эстетический процесс,