КоБрА. Материалы художественного движения. 1948-1951 - Коллектив авторов

скорбь теперь их удел. Сто тысяч рублей и сто тысяч долларов тому, кто покажет нам создателя теней. Хоть бы на секунду наступила тишина… Тогда над девственными лесами, в этой пугающей глубине небосвода, возвращённого, наконец, солнцу, будет парить, тяжело взмахивая крыльями, птица чёрного человеческого единения. Лишь на миг в проблеске сознания наши безумные крики перестанут держать её на этой зловещей высоте. Она упадёт, у самой земли разлетится на тысячу мерцающих перьев, и те будут бесконечно искриться в водном потоке, точно праздничные наряды утопленников, вернувшихся в мир живых. Ловцы жемчуга сделают украшения из её кожи и заливистых трелей, они будут питаться её плотью, по вкусу напоминающей голубя. И так, на берегу бескрайних морей, возникнет тотемный культ мира. Любовь боязливо приподнимет голову, но тела влюблённых ещё долго будут белеть, как смерть, которую они поглотили.

Но оставим эти фантазии. Пора сменить метафору. Пусть же накануне изгнания, когда мы соберёмся за столом в попытке примирения, место героя будет пустовать и не достанется никому. (Снаружи орга́н варварства в последний раз изрыгнёт леденящий жилы рокот панихиды: шакалы чуют человеческую зрелость). Если мы и соберёмся вместе, то для того, чтобы следить за чередованием общественных времён года, чтобы устроить упразднённое торжество. Если мы хотим обучить детей азбуке жизни, нам нужен эпос, построенный на чём-то ещё, кроме крови, собачьего дерьма и грязи почётных кладбищ. Мы должны слагать это варварское и сентиментальное сказание такими стройными стихами, чтобы перед его величием смолкали трубачи, а девушки заливались слезами. Разгадывая его невинную тайну, народный духовой оркестр вспомнит забытую музыку и вернёт поэзии древнюю силу диезов и прочих мелодических преобразований.

Уныние так велико, вовлечённость так фальшива, крах свободы так оглушителен, что кажется, будто сам призрак дада требует немедленного правосудия. Однако в дни отчаяния пусть лучше на устах сияет золотая улыбка немых богов. И всё же… Как тут не задаться вопросом? Разве материнская порода (о, Матерь Божья!) перестанет трудиться, производя на свет четырёхлистные ростки клевера и откликаясь на нашу любовь? Только представьте себе: вот уже целое столетие мы нашпиговываем тело земли осколками снарядов, и с каждой зимой наследственность посевов становится всё тяжелее… Порой меня сотрясает, точно раскат грома или хохота, извращённое желание пойти на сговор со злодеями и соорудить вместе с ними такой полезный, но при этом чудовищно неудобный механизм, чтобы в нём сразу отчётливо угадывалась гениальная рука этого отставного промышленника – генерала дада, чтобы сразу узнавалась смертоносная печать нашего времени. Блистательная Машина! Песочный человек, торговец чёрными тюльпанами водит её, как эдакого тигра на поводке, от рынка к рынку, от одного политического крыла к другому. Она производит и воздух, и огонь, и воду, и минералы, бери – не хочу. Все четыре стихии приручены, укрощены, доставлены на дом. И только пот – драгоценный, единственный в своём роде человеческий пот, в котором соединились вода, огонь и воздух, – покрывает ржавчиной и парализует пружину свободы. Как сосуд деформируется при контакте с жидкостью, так и глаза, в которых плещется железистый мир, сами вскоре начинают окисляться и превращаются в болотные цветы. Сердце заполняется зловонием, а пейзаж вокруг сверкает гнилостным великолепием. В конце концов всё замирает. И тогда во славу Реформатора, весть о котором снова разносят удары дубинок, на шкуре всевозможных болванов расцветают золотые галуны. Это ядовитое растение исподволь пускает корни в черепах лучших из нас: пройдёт немного времени – и вот уже их головы венчает пышная крона Идиотизма.

Железный век уводит нас к пасторали, и это – поэзия сопротивления. Поэты-дезертиры объединятся в Лесах и вновь откроют для себя достоинство ветвей, сдержанность древесины, упругость волокон. Они станут походить на растения, чьи сердца яростно пожирают солнце. В растительном мире эта страсть сродни любви; она управляет жизненным укладом некоторых мудрых народов, которые считают траву своим прародителем и свято чтут её, как самую суть жизни. Так же и искусство моих друзей-художников будто всё дальше и дальше отходит от города в смутном стремлении вернуть себе ключ к полям. Как и народное творчество, это – искусство земледельцев. Формы, которые они придумывают, – точно внебрачные дочери молодых стебельков. Эти люди отдают семя природе: одни – наивно и нескладно, другие – радостно и умело, одни – поспешно и небрежно, другие, лучшие из них – с любовью и готовностью взять на себя очевидную ответственность за сотворение мира. Растительное царство вновь станет большой частью живописной империи. Уже сейчас художники сачкуют в лесной школе под истошные крики гигантской траурной птицы, повелительницы нашей солнечной судьбы. Они встречаются с ней лицом к лицу, твёрдо решив продержаться ещё один разноцветный срок до конца.

Приложение 1. Reflex[169]

1948–1949 (пер. с голл.)

Reflex. No. 1

Констант Нивенхёйс. Манифест

Размывание классической западной культуры нельзя объяснить иначе, чем через призму социального развития, которому суждено завершиться полным крахом тысячелетних общественных устоев и возникновением новой системы, способной формировать законы строго в соответствии с жизненными потребностями человека. Исторически из-за влияния правящих классов на творческое сознание искусство всё чаще попадало в зависимое положение, пока, наконец, его собственные психические функции не стали доступны лишь немногим гениям, которые, чувствуя неудовлетворённость жизнью, проведённой в борьбе, сумели отбросить господствующие изобразительные каноны и заново открыть основы каждого созидательного процесса.

Возникшая таким образом индивидуалистическая культура находится, как и породившее её классовое общество, на грани гибели, а её институты, несмотря на все усилия по искусственному поддержанию их работы, уже не позволяют творческой фантазии раскрыться и только препятствуют свободному проявлению человеческой жизненной энергии. Обилие – измов, отражающее художественную историю последних пятидесяти лет, – это лишь очередные попытки вдохнуть в культуру новую жизнь и приспособить её эстетику к оскудевшей социальной почве. Недуг современного искусства – неослабевающее стремление к конструктивному, жажда объективности (последствие болезни, погубившей нашу созерцательно-идеализирующую культуру), а потому оно оказалось беспомощным и отчуждённым в обществе, которое как будто всеми силами добивается собственного уничтожения. Искусство, созданное как эдакий придаток стиля для общественной элиты, потеряло с её исчезновением всякую социальную основу, и никакого иного противостояния, кроме высококультурной критики от горстки знатоков и любителей, оно больше не встречает.

Прежде западное искусство воспевало монархов и пап, тем самым укрепляя их власть, затем оно поступило в услужение к новому вождю – буржуазии, превратившись в орудие для прославления мещанских идеалов. Теперь же, когда с распадом экономического фундамента от этих идеалов осталось одно название, мы переходим к новому этапу: вся система культурных условностей потеряет значение, и, вернувшись к исконному, первоначальному источнику жизни, мы сможем добыть новую