КоБрА. Материалы художественного движения. 1948-1951 - Коллектив авторов

наоборот, исходит из воспоминания. Он возвращается ко всеохватному плодородию первобытной ночи, отходит назад, к первозданной мифологической вселенной и раскрывает одно из её обличий, вне всякой концептуализации. Здесь искусство предстаёт, скорее, как способ отчуждения: это акт любви, а что может быть дальше от свободы, на которую направлено всё сознание, чем любовь к реальному существу? Отдать всего себя – как другого – другому. Чистое созерцание всегда обходится дорого, мы склонны обладать существом, помещая в него весь мир. Стало быть, поэзия, подобно лишению девственности или деторождению, должна приобрести смысл сакрального жертвоприношения.

По сути, художник не создаёт, а открывает. Созидание – всего лишь видимость для тех, кто живёт, не чувствуя под собой абсолютной основы. Куда тяжелее обнажать сущее во всей его конкретной полноте. Формы, возникающие из необработанного материала в ходе покорной, кропотливой работы, появились ещё до того, как их коснулась рука мастера. Они жили, они уже были здесь, со смиренным трепетом ожидая блистательного разрешения от бремени. Но нужно же ещё услышать их клич, признать в бесплодном изгнании разума, опьянённого игрой, что мы – сыны одного отечества, близнецы, рождённые в союзе Геи и Эроса.

Так появляется искусство: в таинственном родстве с камнем, подарившем ему приют, альтамирский[164] художник видит пронзённого копьём бизона; а скульптор-создатель ксоанов[165] и архитектор Герейона[166] наблюдают, как из-под их резца, исследующего дерево и мрамор, вырастает на эгейских землях Эллада.

Мне совсем не нравится, когда в отношении современного искусства используют термин «абстракция». По-настоящему абстрактная живопись сводилась бы к формальной схеме, своеобразной пластической логике очевидно плохой картины. Творческая деятельность полностью противоположна абстракции. Художник – это антипод приверженца логики, законодателя абстракции, ведь он – человек материи, простодушно присутствующий перед той материей, которую он преображает (что не даёт нам никаких предварительных сведений ни о его первоначальных размышлениях и изысканиях, ни о какой-либо связи его произведения с «реальным сюжетом», поскольку последний – это, в общем-то, лишь интеллектуальное построение, причём совершенно абстрактное, наложенное, точно опалубка, на общее внешнее восприятие).

К.-Х. Педерсен. Курица. Иллюстрация из 10-го выпуска “Cobra”

Взгляните на эту россыпь мазков, на эти линии, повинующиеся только своим законам, на эти цветные полосы с перекликающимися контурами: самый центр такого пёстрого полотна пронизывает дрожь и волнами расходится по всей картине, выплёскиваясь за её пределы, во вселенную, очертания которой мы уже предчувствуем и ищем на холсте. Мы вступаем в диалог с картиной: мы – лишь зрители, смотрящие на некую действительность, и в то же время мы вечно норовим перейти от созерцания к осмыслению и тематизации, становясь, вслед за художником, полем боя для эстетического познания. Но произведение живёт, отвечая на наши вопросы и раскрывая перед нами – всего на мгновение, мельком, так, что эту победу каждый раз нужно одерживать заново, – сущее во всей его чистой этовости.

Искусство будоражит, воплощая парадокс полной объективности, которая вырастает из крайнего субъективизма. С исторической точки зрения, современное искусство – это наследие импрессионизма, претерпевшего череду изменений, и в нём до сих пор, вопреки всему, сохраняются родовые черты. Я говорил: художник выявляет структуру, материя же ему дана. Но тут стоит добавить: сегодня он старается изнутри присвоить себе знаковую ценность материальной данности, выстраивая из неё теорию – вот он, возврат к «осознанности» в доктрине, замешанной на идеализме. В том и заключается колоссальное различие между сегодняшним нефигуративным искусством и античными или средневековыми формами, которым оно якобы уподобляется: для художника тех времён любая формальная данность, будь то простая линия или же самый вычурный орнамент, сама по себе обладала значением. Художник видел в форме частицу космоса, отмеченную священной печатью, эта данность для него была истинной Благодатью. Сегодня же художник, вооружившись теорией, пытается наделить пластические элементы значением, которое им не свойственно, и, сдаётся мне, как творец, он преуспевает тем больше, чем безнадёжней его тяга к осознанности.

Вероятно, творчество чисто пластической направленности достигнет расцвета прежде всего в области прикладных искусств. Вероятно, чтобы добиться той эмоциональной и чувственной насыщенности, которой мы от него ждём, ему нужно переплестись с жизнью, проникшись тихой, бытовой утилитарностью.

Перед поэтом – какими бы выразительными средствами он ни пользовался – открыт безграничный материк непознанного бытия, над которым не властны ни наша наука, ни наш неописуемый рабский язык. Пусть он зайдёт как можно дальше вглубь и соберёт богатый урожай, пусть найдёт верный путь, и мы отправимся вслед за ним, пусть донесёт он до наших дней отголоски первой ночи, из чрева которой все мы вышли. И пусть он не будет, теша своё исследовательское тщеславие, объявлять себя создателем ex nihilo[167] того берега, где причалит его судно. Как новый Колумб, он находит самые ровные течения и попутные ветры – в-том-то и его главная заслуга.

Париж, ноябрь 1949

Люк Зангри. К новому тотемизму

«Когда-то трава была добра к дуракам и не щадила палачей».

Рене Шар[168]

Мы стали чувствовать себя изгнанниками там, где родились. Мы не строим башни. Но ландшафт вокруг нас незаметно крошится, и поневоле мы оказываемся на каменистом взгорье, где нам приходится придумывать краски и колосья, чтобы как-то выжить.

Мы голосуем за то, чтобы выслать прочь влюблённых, всех до единого. Мы с упорством представляем себе лишь такие республики, где женщины безмолвно властвуют над смыслом законов и суровостью взоров. Если бы только, сияя из глубин нашего ночного царства, любовные страдания могли завладеть моралью, превратить жандарма в шута, призвать преступника к разуму, привести разум к свободе…

Но принцы, которым мы, с ужасом открыв глаза, отдаём честь (чтобы в вопросах этикета обойтись без лишних щепетильностей), позабыли свой основной долг и больше не защищают красавиц в спящем лесу. Теперь у них есть дела поважнее – нас, как котов, тянуть за хвост. Мы тысячью колокольчиков привязаны к долгу, мы мечемся по улицам и как угорелые бьём в набат. Все вокруг повскакивали, схватились за оружие, рассвирепели, развопились, приготовились стрелять, встали по стойке смирно: люди обезумели, но проснулись, затянули ремни, выстроились на смотр. Их ярость выливается в дикие законы. Не спать!

От недосыпа лица у всех могильного цвета. Пророки говорят так плохо, что и не поймёшь, какую безысходность они пророчат. У смерти нет ни выражения, ни цвета, ни запаха. Умирать уже не в радость, потому что смерть перестала походить на бархатный сумрак материнской утробы. Нет больше той богини, которая умела собирать из наших расчленённых тел вечный покой царских мумий. Тело рассыпается, а божественная покровительница бессильна перед сиротливой тенью, которая тянется за бойцом по заброшенному хиросимскому мосту. И во всём мире женщины смиряются с тем, что