Доверие Точка возврата - Ева Шах
И самое унизительное — я когда-то любила его именно таким.
Не потому, что мне нравилось страдать, нет. Просто рядом с ним создавалось ощущение надежности. Будто пока он держит мир за шкирку, ничего плохого случиться не может. Я была дура, конечно. Очень влюбленная, очень счастливая дура.
Оказалось, плохое может случиться как раз в тот момент, когда твой личный бог порядка решает, что тебя больше не нужно вписывать в систему координат.
— Все, — сказала я. — Магазин закрыт. Разговор окончен.
Я обошла кассу и направилась к двери с тем видом, с каким королевы в старых фильмах шли на казнь: спина прямая, лицо гордое, внутри паника и желание кого-нибудь укусить.
Андрей не попытался схватить меня за руку. Не встал на пути. Он просто сказал:
— У тебя отец в больнице.
Я остановилась так резко, что каблук ботинка скрипнул по полу.
Мир не рухнул. Нет. Он просто на секунду выключился. Как будто кто-то выдернул вилку из реальности, а потом воткнул обратно слишком резко.
Я медленно обернулась.
— Что?
И вот теперь на его лице не осталось ничего от прежней собранности. Ни одной защитной маски. Только усталость. И что-то еще. Такое тяжелое, как мокрый снег, оседающий на плечи.
— Он в кардиологии, — сказал Андрей. — Второй день.
Я смотрела на него и не понимала. То есть слова были знакомые. Все до единого. «Отец». «Больница». «Второй день». Но складываться в смысл они отказывались. Наверное, так мозг защищает человека: не дает впустить в себя катастрофу целиком, подает ее маленькими порциями, как плохой официант — по капле, чтобы ты успевал захлебываться.
— Откуда ты… — начала я и тут же осеклась.
Конечно, откуда.
Глупый вопрос.
Андрей знал про меня больше, чем любой человек на этой планете. И хотя последние три года мы друг другу не звонили, не писали и вообще изображали, что прекрасно существуем отдельно, связи, как выяснилось, все равно где-то оставались. Тонкие, невидимые, мерзкие. Как паутина в углу, которую не замечаешь, пока не вляпаешься лицом.
— Почему я узнаю это от тебя? — спросила я тихо.
— Потому что твоя мать не смогла тебе дозвониться.
— Она могла позвонить Алисе. Она могла написать. Она могла…
— Ника.
— Не перебивай меня!
Голос сорвался.
Резко. Нелепо. По-детски.
Я прижала ладонь к виску. Голова вдруг стала тяжелой, как будто ее набили мокрой ватой. Перед глазами на секунду все поплыло: теплый свет ламп, стопки книг, темный силуэт Андрея у входа. Я схватилась за край стеллажа с современной прозой, и тот неодобрительно скрипнул. Кажется, даже мебель в моем магазине была против этой сцены.
— Что с ним? — спросила я, уже тише.
— Инфаркт. Состояние стабилизировали. Сейчас угрозы жизни нет, но…
— Но?
— Тебе лучше поехать.
Я закрыла глаза.
Папа.
Мой папа, который до сих пор считал все болезни мировой буржуазной выдумкой. Который даже температуру называл «ерундой» и мог с давлением двести на сто вешать карниз, ругая производителей шурупов. Который, когда я разводилась, сидел со мной на кухне до трех ночи и молчал так же упрямо, как я. А потом сказал всего одну фразу: «Ничего. Ты у меня живая. А значит, все можно пережить».
И вот теперь он в больнице.
А я стою посреди магазина и спорю с человеком, которого хотела никогда больше не видеть.
Потрясающе.
Если когда-нибудь я напишу мемуары, они будут называться: «Ника Ветрова и ее многолетняя склонность к эмоциональным засадам».
— Где мама? — спросила я.
— У него.
— Почему она сама мне не позвонила с другого номера?
— Ника, — Андрей сделал паузу, — она пыталась. Ты не брала незнакомые.
Я открыла рот. Закрыла. Потом снова открыла, но сказать было нечего. Потому что он был прав. Я действительно не брала незнакомые номера. Моя личная маленькая гражданская война с внешним миром. Половина таких звонков — банки, вторая половина — спам, а оставшаяся редкая доля, как правило, несла плохие новости. В последние годы я выработала на них почти физическую аллергию.
— Черт, — сказала я шепотом.
И, честно говоря, это было самое цензурное из всего, что у меня сейчас вертелось в голове.
Из подсобки возникла Алиса. Очень медленно. С лицом человека, который понимает: пора перестать играть в мебель и стать полезным.
— Я так понимаю, шутки закончились? — спросила она осторожно.
— Отец в больнице, — сказала я.
Этого хватило. Ее лицо сразу изменилось — без привычной насмешки, без легкости. Алиса была из той редкой породы людей, которые могут дурачиться как дети, но в нужный момент собираются быстрее военного госпиталя.
— Так, — произнесла она деловым тоном. — Ты едешь. Я закрываю магазин. Ключи где? Сумка у тебя? Зарядка есть? Воду возьми. И дыши, пожалуйста, а то у тебя сейчас вид, будто ты собираешься эффектно рухнуть между «Норвежским лесом» и «Щеглом».
Я машинально кивнула.
— Я сама…
— Конечно, сама. Я даже не спорю. Но ключи-то мне дай.
Я полезла в карман пальто и только тогда поняла, что руки у меня дрожат. Мелко. Глупо. Предательски. Так дрожат руки у людей, которые еще держатся, но уже явно на моральном скотче.
Андрей молча подошел ближе.
— Я отвезу тебя, — сказал он.
Нет.
Нет-нет-нет.
Из всех возможных кошмаров этот имел особенно изощренный вкус. Ехать в больницу к отцу с бывшим мужем. В машине. В тесном пространстве. В компании всей своей неотработанной боли. Прекрасно. Просто прекрасно.
— Не надо, — сказала я. — Я вызову такси.
— Пока ты его дождешься, пройдет время.
— Переживу.
— Ника, не упрямься.
Вот тут я вскинулась. Упрямься. Как будто мы снова в прошлом, как будто ему снова позволено говорить со мной этим голосом — чуть жестче, чуть ниже, и с тем раздражающим оттенком уверенности, от которого я когда-то таяла, а потом захотела научиться метать ножи.
— Не командуй мной.
— Я не командую. Я предлагаю быстрее решить вопрос.
— Ты всегда так это называл?
Алиса посмотрела на нас обоих и тяжело вздохнула.
— Господи, какие вы оба невыносимые красивые идиоты, — пробормотала она. — Ника, садись к нему в машину и
