Доверие Точка возврата - Ева Шах
Я посмотрела на нее.
Потом на Андрея.
Потом снова на нее.
— Ты на чьей стороне вообще?
— На стороне кардиологии, — отрезала она. — Все. Шевелитесь.
Мне хотелось спорить. Хотелось упереться. Хотелось, как нормальной, цивилизованной взрослой женщине, сделать все самой и никого не впускать в свою беду. Но, увы, беда на то и беда, что приходит без уважения к твоим принципам.
Я схватила сумку, ключи и шарф. Движения были резкими, скомканными. Один рукав пальто вывернулся, молния сумки заела, волосы прилипли к губной помаде. В такие моменты женское достоинство испаряется первым. Остается только человек в стадии легкой катастрофы.
— Я позвоню тебе, — сказала мне Алиса уже у двери.
— Не надо. Я сама.
— Конечно, сама. Но я все равно позвоню.
И я вдруг, совершенно не к месту, могла бы расплакаться. От этого простого «я все равно позвоню». От того, что в моей жизни теперь были люди, которые не исчезают, когда становится тяжело. Которые не архивируют тебя в папку с неудобными эмоциями.
Я кивнула и вышла на улицу.
Снег ударил в лицо сразу — мелкий, злой, колючий. Ветер метался по улице, как невыспавшийся дворник, которому выдали слишком много пространства и ни капли терпения. Фонари расплывались в сыром воздухе золотистыми пятнами. Машины ползли медленно, с раздраженным шипением шин по снежной каше.
Андрей открыл передо мной дверь машины.
Жест старый. Привычный. Когда-то от него у меня внутри распускались розы и прочая лирическая флора. Сейчас — только острое желание не воспринимать ничего как знак, память, символ и прочую эмоциональную контрабанду.
Я села.
Внутри пахло кожей, холодом и все тем же его парфюмом. Салон был теплый, темный, слишком тихий. Я пристегнулась с такой яростью, будто ремень безопасности был лично виноват во всех мужских преступлениях против женской психики.
Андрей обошел машину, сел за руль и завел двигатель.
Несколько секунд мы молчали.
Дворники лениво смахивали снег с лобового стекла. Радио тихо шуршало чем-то джазовым, будто кто-то в недрах эфира решил: а не создать ли нам атмосферу? Я потянулась и выключила звук.
— Спасибо, — сказала я, глядя прямо перед собой.
Слово далось тяжело. Как рыбья кость, застрявшая поперек горла.
— Не за что.
— Не обольщайся. Это не знак примирения. Это признак воспитания.
— Я и не обольщаюсь.
Я повернула голову и встретилась с ним взглядом.
— Правда?
— Правда.
Спокойно. Ровно. Без усмешки.
И это почему-то задело даже сильнее, чем если бы он улыбнулся.
Машина тронулась.
Город потек мимо: мокрые фасады, аптечные кресты, остановки, люди под зонтами, магазинчики с гирляндами и витринами, которые старались казаться праздничными, но в ноябрьской слякоти выглядели как актеры после третьего спектакля — ярко, устало и чуть-чуть жалко.
Я смотрела в окно и старалась не думать.
Не получалось.
Мысли скакали, как перепуганные белки, которым одновременно показали пожар, кредитный договор и бывшего мужа.
Папа в больнице.
Мама одна.
Я еду туда с Андреем.
Андрей сказал, что искал меня.
Андрей сказал, что не разлюбил.
Андрей сказал, что если бы сказал правду, я бы его не отпустила.
Превосходно.
Еще немного — и мой мозг официально запросит политическое убежище.
— Как ты узнал про отца? — спросила я наконец.
— Твоя мать позвонила мне.
Я повернулась к нему так резко, что чуть не вывихнула себе моральный компас.
— Что?!
— Она не смогла дозвониться тебе и…
— И решила позвонить тебе?
— Да.
— Моему бывшему мужу? Это сейчас было лучшее решение в ее жизни?
— Видимо, в тот момент — да.
Я выдохнула сквозь зубы.
Мама.
О, мама.
Эта женщина могла одновременно испечь лучший пирог с вишней в трех областях и устроить дипломатический кризис внутри одной семьи одним телефонным звонком.
— И ты сразу поехал? — спросила я.
— Да.
— Почему?
Он бросил на меня короткий взгляд.
— А как ты думаешь?
Мне хотелось ответить что-нибудь колючее. Что-нибудь вроде: «Потому что скучал по острым ощущениям?» или «Потому что у миллиардеров нынче такое хобби — спасать бывших родственников?»
Но сил на остроумие вдруг не осталось.
— Не знаю, — сказала я честно.
Это, кажется, удивило его сильнее любой шпильки.
Он снова замолчал.
За окном промелькнула пекарня, где мы с папой однажды спорили, какой эклер лучше — классический или фисташковый. Папа тогда с таким жаром защищал классику, будто речь шла не о пирожных, а о Конституции. Я сжала пальцы на сумке.
— Он спрашивал обо мне? — вырвалось у меня.
Андрей кивнул.
— Когда пришел в себя.
У меня стиснуло горло.
Глупая, почти детская мысль: значит, помнил. Значит, хотел меня видеть. Конечно, хотел. Я же его дочь, а не сбежавший поставщик окон. Но в минуты страха человек вдруг становится удивительно маленьким внутри. Хочет подтверждений самого простого: что его ждут, любят, зовут по имени.
— Почему мама не сказала тебе, чтобы ты просто сообщил и все? Зачем тебе было ехать лично?
Андрей смотрел на дорогу.
— Потому что я не был уверен, что ты поедешь, если тебе просто написать.
Я вспыхнула.
— В каком смысле?
— В прямом. Ты могла не прочитать. Или решить, что это предлог.
Я хотела возмутиться. Уже набрала воздуха. И… опять не смогла. Потому что будь я на своем месте вчера, позавчера, месяц назад — да, вполне могла бы. Если бы от него пришло сообщение после трех лет молчания с текстом «у тебя отец в больнице», я, скорее всего, решила бы, что это какая-то чудовищная манипуляция, неудачная попытка вторгнуться обратно в мою жизнь, литературно выражаясь — полная эмоциональная диверсия.
Ненавижу, когда он прав.
Особенно сейчас.
— Все равно это безумие, — пробормотала я.
— Согласен.
Я моргнула.
— Что?
— Это безумие.
Он сказал это так спокойно, что я даже не сразу поняла, как именно на это реагировать. Человек, который три года назад был ходячим памятником контролю, сейчас сидел за рулем и соглашался, что происходящее — безумие. В моем внутреннем календаре явно началось затмение.
— Ты странный сегодня, — сказала я.
— А раньше я каким был?
— Как швейцарские часы, если бы их научили подписывать документы и эмоционально уклоняться от искренности.
На этот раз он все-таки усмехнулся. Коротко. Едва заметно.
— Жестко.
— Стараюсь.
—
