После развода — в ведьмы. Бывший муж и прочая нечисть - Виолетта Весна

Я не сказала, что всё восстановится, и не извинилась за то, что он сделал свой выбор. Позже мы могли обсуждать разрешение Романа, неисправность ограничителя и цену второго разреза. Сейчас врачам требовалось точное время, а нам — доехать.

Очнулась я в больнице вечером. В палате горел слабый свет, у кровати стояла Мила. Запахов я не чувствовала совсем. Пальцы слушались, но были тяжёлыми.

— Арсений? — спросила я.

— В соседнем корпусе. Нерв руки повреждён, операцию уже сделали. Врач говорит, восстановление возможно, сроков не обещает.

Я закрыла глаза на секунду.

— Денис?

— Задержан.

— Протокол комиссии где?

Мила уставилась на меня.

— Ты только что очнулась.

— Поэтому спрашиваю самое важное. Время остановки, номера печатей, постановление о приостановке — всё внесли?

Роман ответил от двери:

— Внесли. Резервная камера сохранила полный файл. Образец сдан под двумя печатями. Заседание возобновят после вашего медицинского допуска.

— Документы из круга?

— Каждый упакован отдельно. Рабочие чашки тоже. Первую недействительную серию не выбросили.

— Техник резервуара?

— Дал первичные показания и остался на месте. Его пока не задерживали.

Я кивнула. В голове возникал следующий вопрос, но Мила положила ладонь на край кровати.

— Пять фактов ты получила, — сказала она. — Теперь врач.

Дежурная невролог проверила чувствительность кистей, попросила закрыть глаза и провела ватой по пальцам. Прикосновение я видела до того, как закрыла глаза. Потом не почувствовала ничего.

— Холодовая перегрузка и временная потеря обоняния, — сказала она. — Наблюдаем. Никаких самостоятельных проб с запахами. Никакой магической работы до допуска.

— Сколько дней?

— Я сказала «до допуска», не назвала дни.

Мне не понравился ответ. Он всё равно был честным.

Роман оставил копию первичного протокола в запечатанном конверте у адвоката, а не у меня. Я могла прочитать его утром, когда температура и внимание восстановятся. Впервые за месяц важный документ находился рядом, и мне не требовалось немедленно контролировать каждую строку, чтобы он не исчез.

Только тогда я позволила себе снова лечь.

Морок был изолирован. Источник закрыт. Моё «нет» вошло в протокол не как эмоция бывшей жены, а как решение собственницы, которое не удалось подменить.

ГЛАВА 20. Открыто на моё имя

На тридцатый день после развода Роман принёс в больницу три решения.

Заседание возобновили без моего личного присутствия: врач разрешил только видеосвязь на двадцать минут. Я видела комиссию на экране, рядом сидел адвокат. Денис участвовал из изолятора и возражал против всех материалов, полученных после выхода морока, называя их следствием аварии.

Комиссия отделила вопросы. Подлинность залога оценивалась по журналам и полномочиям до аварии. Безопасность источника — по действиям в павильоне и подвале. Лицензия — по моему журналу практики и соблюдению остановок. Денис больше не мог уничтожить одно доказательство и обрушить всё дело сразу.

Председатель зачитывал каждый вывод отдельно. На экране перед ним лежали четыре папки с разноцветными закладками. Красные относились к реестру, синие — к источнику, жёлтые — к моей практике, белые — к аварии. Раньше мне казалось, что справедливость должна выглядеть как одна сильная фраза, после которой виновный замолкает. На деле она выглядела как человек, который двадцать минут сверял номера приложений и не позволял смешать четыре разных дела.

— Возражение стороны Соколова о недопустимости архива Аграфены Морозовой рассмотрено, — сказал председатель. — Оригиналы получены при описи имущества в присутствии регистратора. Последующая передача на экспертизу зафиксирована. Оснований исключать их нет.

Денис наклонился к микрофону.

— Эти записи вела заинтересованная родственница заявительницы. Она не могла подтвердить ни дату, ни обстоятельства.

— Даты подтверждены закупочными книгами и актами городской службы, — ответила эксперт по реестрам. — Мы используем записи не как показания умершего лица, а как часть совпадающей хозяйственной цепочки.

Роман положил передо мной лист и указал строку: «Не отвечать без вопроса комиссии». Я кивнула. Денис смотрел в камеру так, словно ещё мог втянуть меня в привычный спор, где я начинала оправдываться, а он выбирал из моих слов самые удобные. Я смотрела на председателя.

— Возражение о семейном ключе также отклоняется, — продолжил тот. — Ключ подтверждает доступ к порогу, но сам по себе не устанавливает право собственности. Право подтверждено наследственным делом, регистрационной записью до обременения и источниковой сигнатурой. Комиссия не подменяет одно доказательство другим.

Это было важнее красивой легенды о доме, который узнал хозяйку. Дом не выступал за меня в суде. Он только оставил след, а люди проверили след по правилам.

Когда перешли к моей лицензии, представитель надзора открыл журнал практики.

— В семи записях соискательница прекратила настройку до завершения состава, — сказал он.

Денис сразу поднял голову.

— То есть семь неудач.

— Семь штатных остановок, — поправил представитель. — В трёх случаях температура вышла из допуска, в двух контроль изменил цвет, один клиент не подтвердил согласие на продолжение, ещё в одном наставник отменила работу из-за лекарственного противопоказания. Именно эти записи показывают соблюдение процедуры.

Я вспомнила каждую остановку. Они стоили