Гимлеон. Интоксикация - Реа Мар
Желудок скручивает отвращением. И вся выпитая вода вместе с желчью оказывается на полу. Дышу сипло, пытаясь унять бунт желудка, вернуть контроль над телом. Запереть воспоминания… навечно.
— Не бойся грязи на полу — она лишь отражение пройденного пути, — бормочет старик. — Хм… Как интересно… Как интересно.
Отрываю взгляд от грязного месива на полу. Старик всё так же невозмутимо возвышается надо мной. Но его глаза, потерявшие всякий интерес к реальности, устремлены не на меня — он буравит то, что ещё несколько мгновений назад было в моём желудке, медленно, очень медленно поглаживая седую бороду.
Небрежно вытираю губы рукавом чужой рубашки. Замечаю бинты, туго обмотанные вокруг запястий.
— Интересно… не интересно… — бормочет старик, качая головой. Вдруг резко поворачивается к парню: — Тэмо, убери тут все!
И, не дожидаясь ответа, устремляется к двери. Замирая в проеме, он оборачивается, испепеляя меня прищуром угольно-чёрных узких глаз.
— Не забудь: еда через ДВА ЧАСА.
И меня снова выворачивает наизнанку. Клянусь, этот старый чёрт сказал это специально!
Масуми оказался прав — ночью боль напомнила о себе. Но проснулась я не от неё.
Кошмары… Они выжгли дотла все светлые воспоминания. Агония теперь моя ежедневная спутница, сжимающая грудь мёртвой хваткой, лишающая воздуха.
И снова седая голова склоняется надо мной, и снова шершавые ладони касаются моего лица. И приказ: смотреть в его глаза. В чёрную бездну. Может быть, поэтому я так судорожно глотаю воздух, наполняя им лёгкие до предела? Потому что в этих зрачках нет ни тени сожаления, ни сочувствия — только холодное наблюдение.
В руке старика появляется небольшая глиняная баночка, наполненная какой-то мазью. Старик осторожно втирает её в кожу вокруг швов на спине.
Так продолжается две ночи.
В третью мне не спится. Лежу, уставившись в потолок, пытаясь мысленно бежать от всего. От тянущей боли в ноге и ноющей спины. И особенно — от воспоминаний.
В комнате тишина, нарушаемая моим прерывистым тяжелым дыханием. С усилием поднимаюсь с низкой кровати. Медленно, опираясь на стену, иду к окну. Железная решётка кажется надёжной преградой для тварей. Как этот безумный старик умудряется выживать здесь в одиночку? Где берёт припасы?
Прислоняюсь лбом к холодному металлу. Жадно вдыхаю горький ночной воздух. Поднимаю взгляд и теряю его в бездонном ночном небе. Луна сегодня особенно яркая. Отворачиваюсь и смотрю на дверь. Всё равно мне сегодня не уснуть, поэтому решаю впервые выйти наружу.
Бесшумно открываю дверь. Коридор пуст и погружён в полумрак. Шаг за шагом, держась за стены, крадучись иду вперёд. Старый дом спит. Его стены, как и в моей конуре, исписаны блёклыми полустёртыми рисунками — призраки жизни в мире ДО. Идти больно, но терпимо. Прохожу мимо нескольких закрытых дверей. Одни распахнуты настежь, будто приглашают войти. Осторожно заглядываю внутрь.
Книги. Книги. Книги… Они повсюду. На полках, столах, даже на полу. Все они истлели от времени. В центре этого бумажного хаоса стоит массивный стол. На нём лежат раскрытые тома и рукописи. Надписи на корешках стёрлись, но на некоторых ещё можно различить буквы. Смесь библиотеки и кабинета.
Равнодушно скольжу взглядом по комнате. Тут мне делать нечего. И я уже готова повернуться к выходу, как вдруг в ярком свете луны что-то на мгновение ослепляет глаза. Подхожу ближе.
На стене висит меч необычной формы. Клинок изогнутый, лезвие тускло поблёскивает в полумраке. Рукоять обтянута тёмной кожей с вышитыми узорами, напоминающими когти птицы. Невольно протягиваю руку и касаюсь холодной стали. Вдоль неё выгравированы какие-то иероглифы. Лезвие гладкое, отполированное и острое.
— Это катана, — раздаётся скрипучий голос за спиной.
Вздрагиваю, отдёргивая руку, и резко оборачиваюсь. Старик стоит в дверях.
— Ятагарасу но Кэн, — продолжает он, медленно подходя ко мне. — Меч трёхлапого ворона. Старые предания говорят, что сама Аматэрасу, богиня солнца, однажды отправила Ятагарасу в мир людей.
— Чтобы проливать кровь? — криво усмехаюсь, глядя на тусклый блеск стали.
— Чтобы указывать путь, — мягко поправляет Масуми, сцепив руки за спиной. — Ятагарасу был вестником неба. Говорят, он явился людям в самые тёмные времена, когда они блуждали в бескрайних лесах, гибли от чудовищ и уже не верили, что когда-нибудь увидят свет. Он должен был вывести заблудших из тьмы. Напомнить им, что солнце всегда возвращается.
Старик на мгновение замолкает, задумчиво глядя на клинок.
— Но люди остаются людьми. В мире, где жестокость переживает даже надежду, порой недостаточно просто указать дорогу. Иногда её приходится прокладывать самому. Потому и появился этот меч. Его создали не для того, чтобы нести смерть. Его создали, чтобы прорубать путь сквозь тьму.
Очередная попытка завернуть смерть в красивую сказку.
Масуми останавливается в нескольких шагах, его глаза по-прежнему не выражают ничего, кроме вечной мудрости и холодного наблюдения.
— Этот меч передавался в моей семье из поколения в поколение, — говорит он, протягивая руку к катане. — Он видел многое, пережил века. Был свидетелем рассветов и закатов, войн и мира. Он впитал в себя кровь многих воинов.
Масуми медленно снимает катану со стены. Лезвие мерцает в лунном свете. Невольно задерживаю дыхание от его смертоносной красоты. Старик бережно держит меч в руках, и на его лице проскальзывает грусть.
— Он должен был принадлежать моему сыну Карасу… Но Карасу мёртв.
Внезапно Масуми отпрыгивает назад и клинком стремительно описывает дугу в воздухе. Я столбенею, но не от ужаса, а от восхищения. От лёгкости движений старика, от его грации и плавности. Меч рассекает воздух, но в тишине комнаты не слышно шагов старика — лишь свист клинка. Это завораживает.
Старик замирает в уверенной стойке, кончик клинка прижат к полу, сосредоточенный взгляд упирается в меня.
— Почему вы до сих пор здесь? — вырывается у меня. — Почему не ушли в безопасный сектор? В анклав?
Масуми медленно выпрямляется и не спеша убирает меч обратно на стену.
— Это место — не просто старый дом. Мой дед был основателем школы восточных единоборств. Эти стены помнят множество учеников. Здесь, вдали от родной земли, мы возродили дух Японии, перенесли его в сердце Швеции. Как я могу предать память предков, бросив все на произвол судьбы? Это больше, чем просто школа. Это часть моей семьи, моей души.
Старик обходит меня, направляясь к выходу из комнаты.
— Разве Тэмо…
Масуми замирает в проёме.
— Тэмотсу не
