Томас Уингфолд, священник - Джордж Макдональд

и потому, пробуждая честных людей, он в той же мере давал людям нечестным воз­можность для придирок и осуждения. Представьте, что было бы, если бы святой Павел мог предвидеть, как исказят его слова, и начал бы принимать это во внимание: что тогда стало бы с самыми великолепными вспышками его мысли и красноречия? Да и вряд ли даже самая скрупулёзная апостольская осторожность могла бы его защитить. Скорее, она лишь породила бы ещё большее количество вульгарных искажений. Пытаться объяснять что-то человеку, в котором нет любви, мы лишь даём ему ещё больше повода для ложных толкований. Пусть во внутренности человека живёт истина, и пусть от избытка сердца го­ворят его уста! И если тогда ему покажется, что слушатели искренне недопоняли его, пусть он проповедует снова и снова, утверждая ту истину, по которой ревнует его сердце. А если кто-то решит, что слова его расходятся друг с другом, пусть те, кому во всём непременно нужна последовательность, сами примиряют их между собой.

Джорджа Баскома не было в церкви потому, что после раннего завтрака он оседлал любимую кобылку кузины и отправился с визитом к мистеру Хукеру, прежде чем тот от­правится на богослужение. Хелен думала, что он вернётся к обеду, и, нервничая, ждала его появления. Леопольд тоже ёрзал от нетерпения, ожидая его, но надежды его были со­всем иные.

Наконец по всему воскресному Гластону раздался гулкий цокот копыт, и через не­сколько минут к дому подъехал Джордж. Передав поводья конюху, он прошёл в гости­ную. Хелен стремительно кинулась ему навстречу.

- Ну что, Джордж? - с тревогой вопросила она.

- Да всё в порядке - или, по крайней мере, будет в порядке, - отозвался он. - Я рас­скажу вам обо всём после обеда, в саду. Обычно тёте хватает здравомыслия не мешать нам хотя бы там, - прибавил он. - Позвольте мне только быстренько сбегать наверх, пока­заться Леопольду: он ни в коем случае не должен подозревать, что я на вашей стороне и мы пытаемся его обмануть. Правда, тут и обмана-то никакого нет. Минус на минус всегда даёт плюс, и обмануть сумасшедшего - это не что иное, как поступить с ним по справед­ливости.

Его слова неприятно резанули ей слух. Баском поднялся к Леопольду и сообщил ему, что виделся с мистером Хукером и договорился о том, что привезёт к нему Леополь­да во вторник утром, если тому, конечно, не станет хуже.

- А почему не завтра? - спросил Лингард. - Я вполне готов.

- Ну, я сказал ему, что вы больны. К тому же, он собирался завтра немного поохо­титься, так что мы решили, что во вторник будет лучше.

Леопольд вздохнул и больше ничего не спрашивал.

Глава 2. Баском и мировой судья

После обеда кузен и кузина отправились в беседку, где Джордж рассказал Хелен всё, что произошло, и поделился с нею своими планами и надеждами.

- Знаете, Хелен, подобным причудам лучше уступать. Если им противиться, это ни к чему не приведёт, - сказал он.

Хелен испытующе посмотрела на него, и он ответил ей таким же взглядом. Между ними не было полного доверия, и потому каждый сомневался в мыслях другого, но не пы­тался выяснить, что именно тот думает.

- Кстати, он славный старикан, этот мистер Хукер! - продолжал Джордж. - Забав­ный, добродушный, лицо, как у мясника. Ну и, конечно же, консерватор и примерный христианин, наивный, как дитя: тут же поверил всему, что я ему сказал, без тени сомнения и без единого возражения. Он точь-в-точь такой, как я предполагал. Когда я назвался, он вспомнил, что знавал моего отца, и сразу ко мне расположился. Потом я расхвалил его

поместье, извинился, что беспокою его так рано, да ещё и в воскресенье, но объяснил, что пришёл к нему исключительно по делу милосердия, как к мировому судье, чтобы он не вообразил, будто я притащился просить у него денег на какую-нибудь благотворитель­ность. Дело, сказал я, чрезвычайно щепетильное и касается детей джентльмена, о котором ему наверняка приходилось слышать: генерала Лингарда. «Как же, как же! - воскликнул он. - Я прекрасно его знал! Замечательный был человек, хоть и немного вспыльчивый - да, да, немного вспыльчивый». Я сказал, что не имел чести знать генерала Лингарда лич­но, но его дочь приходится мне кузиной, а дело моё касается его сына, ребёнка от второй жены, которая, к несчастью, была индуской. Тут я изложил ему всю историю целиком, пояснив, что Леопольд страдает сильным воспалением мозга из-за употребления - если это, конечно, можно назвать употреблением - опиума, к которому его приучили в Индии, и хотя от воспаления он уже немного оправился, ещё неизвестно, удастся ли ему полно­стью избавиться от его последствий, потому что, к сожалению, во время болезни у него развилась навязчивая идея, печальный плод перевозбуждённого воображения.

«Что же эта за идея?» - полюбопытствовал он. «Ни больше, ни меньше, - ответил я, - как то, что он убийца!» «Боже правый!» - воскликнул он, и я немного встревожился, по­тому что специально рассказывал всё так, чтобы склонить старого осла в нужное направ­ление, а то ещё Леопольд невзначай убедит его в своей правоте! Тогда я решил поддак­нуть ему и начал сокрушаться о том, как это печально, что столь кроткий и безобидный юноша, который и мухи не обидит, не говоря уж об убийстве, вдруг начал терзаться рас­каянием и мучить себя из-за какого-то химерического преступления, в котором реально­сти не больше, чем в дурном сне, и которого он не только не совершал, но никогда не мог бы совершить. «Я ещё не успел рассказать вам, - продолжал я, - то, что, пожалуй, являет­ся в этой грустной истории самым печальным: дело в том, что приступ начался, когда мальчик получил известия об убийстве одной девушки, в которую был страстно влюблён. От ужаса перед услышанным рассудок его помешался; потом это безумие перекинулось и на его воображение, так что теперь он, несмотря на все доводы и доказательства, упрямо твердит, что именно его рука вонзила кинжал в её в сердце!» Я напомнил Хукеру, что пи­сали об этом газеты, и добавил, что, по какой-то причудливой прихоти больного сознания, тот факт, что убийца так долго скрывается от правосудия, только усугубил в Леопольде чувство вины - а может даже, и породил его изначально, но в этом я не уверен. И теперь он требует лишь одного: предать себя в руки закона,