День за днем - Константин Константинов
День стоял серый, дождливый. На земле блестели лужи, в них отражалось свинцовое пасмурное небо. Осень уже наступила, с полей тянуло холодной сыростью.
Расхлябанный фаэтон с грохотом вез меня по длинной извилистой улице. Вдоль нее тянулись первые окраинные постройки: кузницы, где подковывали волов, поваленных на землю, точно перед закланием; механическая, с железной трубой, чесальня кудели; трактиры в подвальчиках и распряженные крестьянские повозки возле них. Потом улица сузилась и стала огибать дощатые заборы, которыми были огорожены садики и побеленные домики. Мелькнула пекарня, бозаджийница[8], галантерейный магазин, в котором продавались и похоронные принадлежности. Из школы шли дети, под низкими облаками медленно кружилась пара голубей, как бы выбирая место посуше, чтобы опуститься. Неожиданно на одном из перекрестков возникло новое здание с вывеской — «Болгарский народный банк».
Наконец мы остановились на центральной площади, перед гостиницей. Здесь же находились аптека с большими витринами, несколько магазинов, а посередине площади — памятник из серого камня, изображающий солдата в шинели с приставленной к ноге винтовкой. Вереница облепленных грязью гусей, гогоча, шествовала мимо него.
В гостинице мне предоставили единственный свободный номер, окно которого выходило на задний двор.
— Есть и получше, да труппа приехала, все и заняла, — объяснил коридорный.
— Труппа? Что за труппа?
— А как же — артисты… Уже неделю у нас представляют.
Номер с высоким потолком и голыми стенами выглядел убого: кровать, вешалка, стол да стул. Деревянный умывальник до половины закрывал дверь, ведущую в соседнее помещение. Номер давно не проветривали, было холодно, как будто здесь бог знает сколько лет никто не обитал, пахло пылью и еще чем-то — то был особый запах провинциальных гостиниц. Я ненадолго открыл окно. На дощатой галерее напротив висело ватное одеяло, старик с желтым лицом, накинув на плечи тулуп, неподвижно сидел на стуле. Во дворе, у кухни ресторана, кто-то заготовлял щепу. С холма, замыкавшего всю панораму, сползал густой туман.
Пока я вынимал из чемодана вещи, где-то в другом конце коридора зазвенел электрический звонок, продолжительно, настойчиво. На секунду замолк и снова залился. Потом звон прекратился, скрипнула дверь, и по коридору прокатился высокий мужской голос, — каждое слово звучало отчетливо, как на сцене:
— Алло! Эй, мальчик!.. Алло! Есть какой-нибудь персонал в этом заведении?
Наверное, кто-то из артистов-гастролеров звал коридорного. На зов никто не явился, дверь захлопнулась, и снова стало тихо.
За окном начал моросить дождь, сделалось еще темнее, все вокруг словно бы затаилось. В это время за стеной в соседней комнате послышался легкий шум. Кто-то прошлепал босыми ногами, брякнул кувшин, раздался плеск воды, потом я услышал стук открываемых коробок и звяканье флаконов, а через некоторое время часто застучали каблучки.
Мне нужно было сойти вниз. Когда я запирал комнату, из соседнего номера выглянула молодая полуодетая женщина, испуганно ахнула, засмеялась и захлопнула дверь. По коридору распространился запах дешевого одеколона. За это короткое мгновение я успел разглядеть мою соседку: круглое, розовое, по-детски задорное лицо, темно-русые завитые пряди волос, беспорядочно спадающие на шею. Слава богу! В этой жалкой гостинице, по крайней мере, соседство будет приятным.
Площадь внизу была пуста. У памятника стояли два старых, почти разбитых автомобиля, под одним из них лежал шофер: он что-то ремонтировал. Девочка-служанка с большим зонтом в руке входила в аптеку. К тюрьме проследовала смена караула. На заборе напротив и у входа в гостиницу мокрые афиши извещали о гастролях бродячего театра, который привез разнообразнейший репертуар: «Трильби», «1001 ночь, или Носильщик из Багдада», «Големанов», «Процесс Мэри Дюган», «Белая гвардия» и т. д. «с балетом, музыкой и специальными декорациями». Сегодня для учащихся и местного гарнизона давали «Изгнанников»[9]. На афише красовались портреты всех актеров, у большинства из них были типично театральные фамилии: Светлов, Долинский, Славин… Две большие фотографии изображали «балетный ансамбль». Среди артисток я сразу узнал мою соседку по гостинице — госпожу Нелли Зорину.
Из ресторана доносился звон тарелок. У входа, на столике, накрытом афишей, лежали билеты, сидящий за ним молодой человек с острым кадыком вертел в руках красный карандаш и рассеянно смотрел на улицу. В помещении, тесном и полутемном, звучал неясный говор, пахло вареной капустой. В глубине зала виднелась стойка, над которой с потолка свисали две липкие ленты — от мух. Между ними, как в рамке, возвышалась фигура хозяина ресторана; он раскладывал хлеб, салфетки, вилки и время от времени громко выкрикивал заказы в кухонное окошко. Два столика были заняты постоянными клиентами — чиновниками. Еще за одним сидели трое местных молодых людей, хорошо одетых, упитанных, — они пили ракию[10], чокались и нахально рассматривали длинный стол напротив, за который усаживались артисты.
Они уже почти все были в сборе, их общая трапеза напоминала семейное торжество. Во главе стола сидел директор театра — седеющий брюнет с типичным, в глубоких морщинах, лицом старого актера. Надев роговые очки, он тщательно изучал меню, лицо его изображало досаду и презрение. Рядом расположилась его жена, ослепительная блондинка с темными, подведенными глазами, похожая на большую шелковую куклу с лицом Пьеро и порочной девушки. Очевидно, супруг ее был трагиком труппы, а она играла роли «роковых женщин».
Между ними сидела девочка лет четырех, должно быть дочь, с салфеткой на шее, девочка стучала ложкой по тарелке и капризно хныкала. Далее размещалась другая пара: тощий, плешивый, бесцветный мужчина с неестественно выпуклым лбом и черноглазая, уже увядшая женщина с огромным бюстом, искусственной родинкой над верхней губой и стеклянным ожерельем на шее. Это были резонер и его жена, в прошлом примадонна, занятая теперь на вторых ролях.
Директор поднял голову от меню и басом спросил:
— А где, sapristi, Жан?
— Наверху. Целый час завязывает галстук, — отозвался низенький плотный человек с мясистым лицом. Сидя на углу стола, он отщипывал кусочки хлеба и глотал их в ожидании первого блюда. Это был комик труппы. Временами он строил девочке смешные рожи, та в ответ немедленно показывала ему язык. Возле него сидела инженю — моя соседка по гостинице. Теперь я смог рассмотреть ее получше. Пухленькая, с улыбчивым лицом, зеленоватыми глазами, курносая, она, точно дитя, топала ногами, болтая, поправляла
