Томас Уингфолд, священник - Джордж Макдональд

с неколебимой уверенностью оставить и своих друзей, и их бессмертие, и собственную судьбу, и всё остальное - даже собственную лю­бовь и святость! - в Его руках. Пока жизнь не войдёт в нас, нам не видать покоя. А что есть жизнь, покой и уверенность, как не живой Бог, обитающий в сотворённом Им сердце и осеняющий его славой Своего общения? Только это и ничто другое утолит нашу под­линную жажду.

Глава 28. Что ещё услышала Хелен

- На днях после нашего разговора, - сказал Уингфолд, - я задумался об одном при­мечательном факте: о том, что, отвергнув Бога, человечество перестало верить и в бес­смертие. Правда, логики я тут не вижу: если здесь мы живём без Бога, почему после смер­ти нельзя точно так же продолжать жить без Бога? Просто удивительно, что пока никто не подхватил и не развил эту идею. А ведь как бы обрадовались некоторые, если бы им не только сказали, что нет никакого Бога, который вмешивался бы в их жизнь и требовал, чтобы они стали приличными людьми, но и уверили, что даже без Него они всё равно бес­смертны, и смерть - это лишь рождение в новый мир, где всё будет куда счастливее, воз­вышеннее и лучше!

- Я знаю, по меньшей мере, одного человека, для которого эта мысль совсем не нова, - откликнулся Полварт. - В рукописи моего брата есть один отрывок, где говорится имен­но об этом. Вы ещё не дошли до него?

- Пока нет. Я читаю очень медленно, чтобы подобрать всё до единой крошки. Жаль, что рукопись у меня дома. Было бы просто замечательно, если бы вы снова что-нибудь прочли нам оттуда.

- Что ж, это легко устроить, - сказал Полварт, вставая и подходя к сундуку. - В своё время я переписал её от начала до конца - отчасти для того, чтобы ненароком её не ли­шиться, а отчасти из желания как можно лучше понять размышления брата.

- Так почему же тогда вы отдали мне подлинник? - удивлённо спросил Уингфолд.

- Если бы я не мог доверить вам подлинник, то не стал бы доверять и копию, - улыбнулся Полварт. - И потом, до сих пор я ещё никому не давал ни того, ни другого. А этот отрывок, - продолжал он, перелистывая страницы, - кроме всего прочего, дорог мне ещё и тем, что в нём особенно хорошо видно, что, несмотря на безумие, мысли моего бра­та всё равно витали возле врат мудрости. А-а, вот и он! Вот, послушайте.

"Примерно в то же время мне было ещё одно странное видение, в теле или вне тела, не знаю. Мне показалось, будто я умер - и сразу же почувствовал дивную свободу от гру­бых и громоздких одеяний, которые носил до сих пор, потому что теперь я был облачён лишь в то, что до сих пор служило мне нижним платьем, куда более плотно прилегавшим к телу. Первой радостью, которую я ощутил, была прохлада, приятная и безболезненная, словно прохлада росистого летнего вечера с мягким, ласковым ветерком. Это была про­хлада полного благополучия, здоровья, наступающего после болезни, когда крепкий сон каменной стеной отодвигает от нас лихорадку; прохлада несомненной истины и любви, преодолевшей страсть, а посему ставшей вдесятеро истиннее".

- Далее он углубляется в описание своих ощущений, - сказал Полварт, подняв глаза от страницы, - и сокрушается о том, как тщетны все попытки передать эти новые чувства. Но всё это вы потом прочтёте сами, мистер Уингфолд.

"Однако где именно я оказался, я не знал. С точностью я мог утверждать лишь одно: «Я здесь»; но если подумать, то и прежде я никогда не мог сказать ничего большего. По­степенно глаза мои прояснились (а может, просто стало светлее), и я увидел, что вокруг меня простирается райский сад, пышный, но изумительно изящный. Описать его не под

силу ни одному из хромлющих земных языков, хотя все они мне известны, а многие из них я знаю очень хорошо. Допустим, я скажу, что лиловое море лучистым светом выплёс­кивалось на изумрудный берег; но стоит мне написать эти слова, и я вижу, что они грубые и топорные, как первый ученический этюд. Однако ничего лучшего у меня нет, а как ещё мне рассказать о том, что наполнило мой взор небесным блаженством?

Обитателей здесь было много, но никто из них не теснил другого. Сад был обшир­ным и просторным, а его пустынные, укромные места явно считались священными и предназначались для уединения. А какие там были цветы! Какие птицы! И, прежде все­го, какие красивые люди! Жили они в мире и согласии, но мне показалось, что их лица осеняет лёгкая дымка, словно первое облачко грядущей тревоги".

- Вы уж простите меня, если я буду пропускать целые куски, - сказал Полварт, сно­ва на секунду прерываясь. - Просто я хотел бы как можно быстрее дойти до главного.

Он перевернул страницу и опять принялся читать.

" - Скажи мне, господин, - спросил я у него, - где мне отыскать Бога, чтобы сказать Ему, что я здесь?

- Прости, чужестранец, но я вполне не понимаю, о чём ты, - ответил он. - Поясни, что ты хочешь сказать.

Целый час я стоял, словно лишившись дара речи от изумления, но потом сказал:

- В том мире, откуда я пришёл, я всю свою жизнь надеялся, что смерть приведёт ме­ня к Богу, и вот.

Но не успел я договорить, как совесть горько обличила меня: разве в прошлой жизни я то и дело не отходил от веры, не отрекался от Бога? Так может, это и есть моё наказание

- что я никогда, никогда не найду Его? Сердце моё оборвалось, я похолодел, и кровь за­стыла у меня жилах. Тут мой собеседник заговорил и сказал:

- Да, я слышал и читал в древних книгах, что раньше люди действительно верили в того, кто выше и больше их, и обитает в них, и создал их такими, какие они есть, и про­должает делать их всё лучше и лучше. Не знаю; может быть, мы уже достигли всякого со­вершенства, так что ничего лучшего просто нет и нам уже не нужно ни к чему стремиться,

- но только мы уже давно перестали во всё это верить и познали, что всё в мире есть так, как было всегда и как останется навеки.

Его слова ледяным камнем упали мне в душу,