Томас Уингфолд, священник - Джордж Макдональд

и я больше ни о чём не спрашивал его, потому что с той минуты внутри меня зародилась смерть, и я носил её, как женщина носит неродившееся дитя.

«Неужели Бога нет?» - ужаснулся я про себя и, убежав подальше от людей, вскричал в голос:

- Неужели Бога нет? Нет, прежде чем поверить в это, я переверну всю вселенную, пытаясь найти Его, и буду всё время громко звать Его. Если же я и тогда не найду Его.

Тут душа моя совсем было обессилела и отчаялась, но я расправил крылья и взмыл ввысь на поиски Бога. Ибо чем прекраснее было то, что представало моим глазам, чем роскошнее по форме и цвету, чем изумительнее по внутреннему закону своего существо­вания, тем острее боль пронзала мне сердце: ведь если то, что я услышал, вдруг окажется правдой, значит, в мире нет Любви, которая, как я думал, является душой всякой красоты, и всё его великолепие - лишь плод моей собственной фантазии, алчущей несуществующе­го совершенства. Нет Бога! Нет Любви! Нет красоты! - а есть лишь гнусное её подобие, тем более гнусное, что так походит на истинную красоту, но любить его значило бы раз­вращать свой дух. Тогда Небеса и впрямь становятся выдуманной сказкой, а преисподняя превращается во всеобъемлющий факт. Ибо в душе я твёрдо знал, что смогу обрести по­кой лишь тогда, когда сам воздух моей жизни, движения и существования будет любовью, живой любовью, единым божественным присутствием, истиной для себя и любовью ко мне и ко всем, кто нуждается в любви, вплоть до самого убогого существа, которое только

и способно нуждаться и, даже получая желанное, не осознаёт этого. Я знал, что если лю­бовь не есть всё во всём, в реальности и в воображении, то жизнь моя - это тоскливая, зи­яющая пустота в форме жизни, и потому её вечный голод не утолить ничем и никогда. То­гда я снова расправил крылья (только уже не надежды, а отчаяния, хотя такие же креп­кие), полетел - и узнал, что отчаяние - это не что иное, как невидимая сторона надежды".

- Дальше он повествует о своих странствиях в поисках Бога, - сказал Полварт, пере­листывая страницы. - Он рассказывает, как и где искал Его и спрашивал о Нём, пытаясь отыскать Его в близком и малом так же усердно, как в дальнем и большом, пристально приглядываясь к мельчайшим семенам жизни и восседая в величественных залах, но всё напрасно. Никакого Бога не было. Наконец, он говорит вот что:

"И мне показалось, что как был я скитальцем не земле, так теперь мне суждено стать скитальцем на небесах. На земле я блуждал в поисках смерти, и люди называли меня Веч­ным Жидом. На небесах я блуждал в поисках Бога: как же назовут меня теперь? Сердце моё полностью отчаялось и поникло, я сложил крылья и сам начал опускаться и сникать, пока через долгие, долгие годы не опустился на место, назначенное мне для обитания, - туда, где я когда-то очутился впервые после смерти. Я изнеможённо упал и заснул.

Проснувшись, я повернулся на бок, не в силах вновь посмотреть в глаза жизни, ко­торая не была подвластна ни мне, ни Тому, Кто приходился мне Отцом, и потому казалась мне злым деспотом, - и неожиданно увидел рядом с собой полевую лилию, какие бывало росли при дороге между Иерусалимом и Вифанией. С самого дня смерти я не видел ниче­го подобного. Душа во мне встрепенулась, ожила, и я горько заплакал от того, что всё это - лишь призрак, что нет никакой истины, и мир совсем не такой, каким казался мне в прежние времена.

Но тут сквозь рыдания я услышал как будто шелест многих слёз, открыл глаза и увидел, что на мою лилию, словно из сосуда, льются струи воды! Я поднял взгляд и уви­дел сосуд и державшую его руку. Поливавший лилию стоял рядом и пристально смотрел на меня. Он был обычным человеком из того мира, где растут лилии, одет был просто и походил на садовника. Я взглянул ему в лицо и обомлел: на меня смотрели глаза Господа Иисуса! Сердце моё словно взорвалось, наполнив и голову, и всего меня, и из груди моей вырвался дикий вопль нестерпимой радости. Я не мог подняться, не мог вымолвить ни слова, но, напрягая все силы, всё-таки подполз к Его ногам и, упав лицом на землю, свои­ми руками поставил Его ногу себе на голову.

- Господь мой! - выкрикнул я, на мгновение обретя дар речи, и с этим словом жизнь покинула меня.

Когда я очнулся, Господь сидел под деревом. Я лежал рядом, голова моя покоилась у Него на коленях, а весь мир вокруг ликовал, ибо Любовь была Любовью и Господом все­го. Море ревело, и его бушующей полнотой была любовь, и все его лиловые, золотые, си­ние и изумрудные переливы явились прямо из незримого алого сердца Господа Иисуса. Я зажмурился от счастья, позабыв о том дне, когда эти глаза впервые посмотрели на меня: мне казалось, что я знаю их с самого рождения. Но не успел я блаженно сомкнуть ресни­цы, как вдруг передо мной встал мой грех, и я вспомнил всё. Тогда я поднялся, встал пе­ред Ним на колени и сказал:

- Господи, я еврей Агасфер, тот самый, что не позволил тебе положить Твой крест на порог своей лавки, но прогнал Тебя прочь.

- Довольно об этом, - ответил Господь, - ибо Я положил Свой крест в твоём сердце и обрёл в нём покой. И хотя Я не забыл твоего греха, сотворённого по неведению, для не­го есть нечто лучшее, чем забвение, ибо теперь Я вспоминаю о нём в любви. Так что и ты не суди строго тех Моих братьев, которые, как когда-то ты сам, не ведают, что творят. Пойдём. Я отведу тебя к той, то ради тебя погибла в пылающем огне.

- Господи, - взмолился я, - не оставляй меня! Ты знаешь: теперь я и сам с радостью умер бы за неё, но не хочу даже смотреть на неё, если любовь к ней заставит меня любить Тебя хоть на волосок меньше!

Господь улыбнулся мне и сказал:

- Не бойся, Агасфер. Моя любовь объемлет и приемлет к себе всякую любовь. Я не боюсь этого; не бойся и ты.

Я встал и пошёл вместе с Ним, и все деревья, цветы, все облака и камни, вся земля, море и небеса были полны Бога,