Томас Уингфолд, священник - Джордж Макдональд

живого Бога, и я почувствовал, что вот-вот умру от не­изъяснимого, чистого блаженства: я следовал за своим Господом".

Привратник замолчал. Молчали и все остальные. Наконец Рейчел тихонько встала и, утирая глаза, вышла из комнаты. Но в кладовке никого не было. Хелен уже спешила через парк, и всё лицо её было залито слезами.

Глава 29. Окончательное решение

На следующий день было воскресенье.

С начала моего повествования не прошло и двенадцати месяцев, но перемены, про­изошедшие не только в воззрениях, но и в сердце, в душе, в самом существе молодого священника, теперь стали очевидны даже ему самому, хотя их корни таились не только в глубине его внутреннего человека, но и в иной, внешней глубине, в самом источнике его существования. Ещё год назад у него не было, да и не могло быть ни малейшего предчув­ствия, ни даже самого туманного представления о том, какими станут его мысли и вся его жизнь. Ему пришлось нелегко, но всё это более чем стоило того, что он приобрёл, ибо он сбросил с себя путы бренной жизни, вырвался из скорлупы тления и стал одним из тех, над кем вторая смерть не имеет власти. Муки второго рождения остались позади, и он снова был ребёнком - да, пока всего лишь ребёнком, но ребёнком Божьего Царства. Весь мир, и всё, что любил в нём Бог, принадлежали ему так безраздельно, как не принадлежит скряге даже собранное им золото. Вся сотворённая вселенная и её нетварное начало лежа­ли перед ним в бескрайней щедрости изначальной Мысли. «Всё ваше; вы же - Христовы, а Христос - Божий»: теперь эти слова были ему столь же понятны, как и тому, кто их написал, но всем мудрецам сего мира не уловить их сути, покуда они не станут немудры­ми, чтобы тем самым начать обретать мудрость.

В то же самое время ему угрожала великая печаль из иного, не менее таинственного измерения его отношений с человечеством. Но он знал, что если это измерение и даже са­мые непостижимые его заботы не подвластны обитающей в нём Жизни, значит, эта Жизнь не есть истинный Бог, и тогда всё - сплошной обман, потому что его любовь к Хелен не была выдумкой или творением его ума или сердца; а если так, то кто задумал и сотворил её? Уж конечно, не Тот, Кто не способен поддержать его, если эта любовь перехлестнёт все свои границы и задумает сбить его с ног! Ведь она тоже принадлежит Богу его жизни. Воистину, Он был бы людям плохим Богом, если бы Ему не было дела до глубоких, бла­гоговейных таинств, свершающихся между ними. Поэтому, даже посреди своих худших опасений за Хелен (и здесь я имею в виду вовсе не терзания при мысли о том, что ему ни­когда не добиться её любви: сознательно он ещё ни разу не думал, что это ему когда-либо удастся) - в те дни, когда он явственно видел в ней послушную ученицу Джорджа Баско- ма и ему казалось, что эти двое не прочь вместе удалиться «в мрачное место с тёмными горами и пропастями»[56]; когда он видел, что она, способная на благороднейшие чувства и мысли, подчиняет свой разум самым убогим, низменным и ничтожным теориям жизни,

выбрав в проводники того, кто никак не мог привести её к подлинному благоденствию и у кого не было должной провизии на тяжкие и беспокойные времена или те дни, когда здо­ровье и сила покинут её; когда он видел, что она принимает философию, которая не разо­вьёт, а только иссушит её личность, сокрушив и придавив её воображение громадным об­ломком скалы, какого не приходилось держать даже титану, и стиснет живущую в ней прекрасную женщину до размеров пигмея, - даже тогда ему хватало силы сказать себе: «Она принадлежит не мне, а Богу, и Бог любит её куда больше, чем я мог бы любить её!» Если она последует за своим слепым провожатым, это будет лишь первый день её долгого пути - по болотным трясинам и сухим пескам, за которыми всё-таки высятся синие горы, прячущие за собой высокие равнины сладостного покоя. Так он пытался успокаивать себя и довольно успешно, так что душа его, хоть и не желая довольствоваться таким ходом со­бытий, всё же утихала. До подлинного принятия и довольства (которое, каким бы оно ни выглядело сначала, человек обретает только от от руки Божьей) ему было ещё далеко. Жаль, что люди с таким трудом верят в существование Божьей воли, «благой, угодной и совершенной»[57]. Те же, кто верит в неё, обретают в ней всю радость сознательного избав­ления.

В это воскресенье Уингфолд взошёл на кафедру, чтобы наконец-то объявить о своём решении. К счастью, церковные власти в дело так и не вмешались. Епископу ничего и не сообщили, а если до старшего священника прихода и дошли какие-то слухи, он никак на них не отреагировал. Никто из прихожан (даже миссис Рамшорн) ни разу не намекнул Уингфолду, что ему следует оставить свой пост. Решение оставалось только за ним, и се­годня он сообщит своей пастве, в какому выводу привели его долгие и трудные размыш­ления и искания.

- Друзья мои, - начал он, - теперь, когда я могу это сделать, настала пора покончить с неопределённостью насчёт наших дальнейших отношений, которую я, по своему душев­ному и духовному состоянию, вынужден был объявить весной этого года. Тогда, из страха перед неподкупным и всеведущим Богом, я заставил себя нарушить привычные устои церковной проповеди и поведать вам о своих самых сокровенных мыслях. Я признался, что не уверен ни в одной из тех доктрин, в которые изначально полагается верить всякому священнику, но решил не покидать своей должности, чтобы кто-то ненароком не подумал, что я не верю в те постулаты, которые мне и тогда хотелось считать истинными. Вы же, друзья, не беспокоили меня ни жалобами, ни увещеваниями, ни наставлениями, предоста­вив мне именно то, в чём я более всего нуждался: время на размышления. С тех самых пор я честно старался делиться с вами всем, что находил и видел сам, хоть и не осмеливался заявлять о какой-либо твёрдой уверенности. Таким образом, те, кому были небезразличны мои искания, всегда могли видеть ход и развитие моей мысли. Настало время сообщить вам то практическое решение, к которому я пришёл.

Но даже если сейчас я говорю, что не собираюсь оставлять пост священника, и уж тем более не собираюсь отказываться