Война глазами детей - Олег Юрьевич Рой
– Так точно, – подтвердил один из них. – Санитары сейчас будут.
– Я спас их… Тельмана и Марлен… – Витька без запинки перечислил всех. – Всех спас… Теперь можно и умирать.
Женщина-санитар, что, осмотрев рану, укладывала его на носилки, проворчала:
– Я не знаю, кто все эти люди и как ты их спас, но умирать тебе точно рано.
– Это не люди, – счастливо улыбнулся Витька, хотя в глазах уже темнело. – Это голуби.
– Тем более, – строго сказала женщина, делая укол. – Твои, насколько я понимаю. А кто о них позаботится, ты подумал? Умирать он, видите ли, собрался!
Дальше он не слышал.
…Разбудило Витьку воркование – громко, уверенное… живое!
Открыв глаза, он увидел белые стены, белый потолок, какие-то железки рядом… госпиталь? И – окно. Там, за стеклом, на узеньком подоконнике грудилась его пернатая гвардия. Тельман и Марлен, Дитрих и Изольда, Фридрих и Грета, Зигфрид и Анабелла, Эдмунд и Габриэль, Маркус и Дора, Макс и Хильда, Альберт и Эдит, Феликс и Ксения…
Нет, одновременно они на подоконнике не помещались. То и дело кто-то взлетал, освобождая место для других. Только Тельман и Марлен несли свою вахту бессменно…
* * *Когда фашисты расстреляли Витю Черевичкина, они нашли у него за пазухой голубку. Наверное, мальчишка надеялся, что хоть кого-то спасет, что успеет выпустить… Не получилось, все его голуби погибли вместе с ним.
Суджанский Витя своих голубей спасти сумел. А они сумели спасти его.
Каждые сто лет кто-то является на нашу землю. Является, чтобы убивать, а после – ограбить. Вновь и вновь нам приходится загонять агрессора в его логово. И с каждым разом у нас получается все лучше.
Хочется верить, что до жадных завистников наконец дойдет: не выйдет Россию сожрать, не выйдет, не сможете! Только поляжете здесь бесславно.
И хочется верить, что в небе России беспилотники будут реять лишь мирные. Умные доставщики, зоркие наблюдатели, даже пастухи, почему бы и нет? И над ними будут реять белые голуби – птицы мира.
Воскресение вербы
Пенек высокий, в половину человеческого роста. Не толстый, но корявый. Будто и не пенек вовсе, а дед-лесовик стоит на страже возле крохотного пруда, как их здесь называют, – сажалки. Верх срезан чуть наискось, но чисто – точно голову лесовика снесло ударом гигантского топора. Да только лесовики, даже когда они пеньками прикидываются, народ стойкий, их так просто не убьешь…
Срез темный, почти черный, – дожди и снега постарались. Однако поросль молодых побегов из этого черного вылезла по весне дружная, буйная – очнулся лесовик и шевелюру в рост пустил. Зеленеть ветвям пока рано, только пушистые серебряные кудри усыпали их густо-густо. Легкие, нежные, как крошечные котята, – недаром их в народе котиками зовут – они дрожат, точно отзываясь на текущий издалека колокольный звон.
Вербное воскресенье…
– Раньше колокола не звонили, – Ульянка, маленькая моя провожатая, говорит негромко, хотя кроме нас с ней вокруг ни души. – Опасно потому что. Нацисты сразу стрелять начинали. Как будто их от колокольного звона корчить начинает. Как есть бесы. Так бабуля говорит.
Ульянке на вид лет восемь, вряд ли больше. Худенькая, и росточком совсем невысока. Трогательные крупные веснушки щедро рассыпаны по всему лицу. Волосы светлые-светлые, какие бывают только у детей, – цвета сливочного масла. И глаза тоже светлые, голубые, как незабудки. Вот только совсем не детские они, эти глаза, а… Даже не знаю, с чем сравнить. Как на иконах у Богоматери.
– Сильно по вашему селу нацики били? – спрашиваю.
– Ну… так, – девочка пожимает плечами и объясняет со знанием дела:
– Чем тяжелым – редко, все больше минометами. Ну и танки да БМП иногда подъезжали пострелять. Хотя чего говорить, вы ж сами все видите. Крайние хаты уже и не починишь, заново отстраивать только. И ферму разбили, и МТС. Она старая уже была, но работала, а эти…
Остановившись возле обросшего по весне «лесовика», Ульянка трогает пушистых котиков и, кажется, не замечает, что улыбается. Осторожно отламывает несколько веточек – ну да, как же в Вербное воскресенье без вербы? И гладит корявый ствол словно благодарит.
– Ее еще в шестнадцатом срубило. Осколком. Она же верба, не дуб, много ли ей надо? Осколок от мины был, от стодвадцатимиллиметровой. Но ничего! Видите – уже обросла, вон сколько новых побегов. Лет через десять-пятнадцать опять будет высокая да кудрявая. И вон, видите, по берегу новая поросль идет? Это от ее корней. Так что ничего у них не получится. Так и бабуля говорит. А уж она-то знает!
Ульянка вдруг опять улыбается – теперь широко, вольно, радостно. И я даже спросить ничего не успеваю – тряхнув головой, девочка, все так же улыбаясь, продолжает:
– Эта верба – она же не просто так. Она после той войны тоже из пенька выросла. Ту, что до нее была, тоже осколком срубило. Бабуля это хорошо помнит.
– А у тебя… – мне хочется спросить, есть ли у Ульянки кто-то, кроме бабушки. Но страшно сделать больно, напомнив о потерях.
Но Ульянка понимает и без слов и заверяет в ответ:
– Та ни! Вы не думайте! Папка нациков бьет, он в ополчении уже давно, а мама в госпитале. То есть, служит в госпитале, она старшая санитарка! – в голосе девочки звучит гордость. – А я с бабулей. Она старенькая, ей трудно…
– Но многие уехали, – тут же опасно!
– Я с бабулей, – упрямо повторяет Ульянка. – Она сказала, всю жизнь тут прожила, ни одна фашистская гадина ее из дома не выгонит. Вообще-то она мне не бабушка, а прабабушка. Но я ее просто бабулей называю. Ее тоже Ульяной зовут. Сейчас она старенькая уже, но раньше учительницей была, поверите ли – целых пятьдесят три года в школе проработала! Все наше село у нее училось. Я, когда вырасту, тоже обязательно учительницей стану, как бабуля. Мы с ней похожи ужас как. Вот я сейчас вам кое-чего расскажу про нее, хотите?
Я, разумеется, соглашаюсь, и девочка начинает:
– Когда та война началась, бабуля вроде меня была. Нет, даже меньше, лет пять ей было. А тут – немцы. Пришли, позанимали дома, что получше. Бабулин дом был маленький, к ним никто не поселился. Только они ж, немцы, по дворам ходили, отбирали все – и еду, и просто так, что понравится. Потом-то даже дети, как их завидят, сразу прятались, мало ли чего этим фашистам в башку взбредет. А сперва… У бабулиной семьи погреб был, не в доме, а рядом. Так один туда залез и давай варенье прямо из банки трескать. И еще бутылка у него с собой была – ну
