Станция Степная - Владимир Дмитриевич Цыбизов
Размышляя так, Зимин совсем забыл, что и сам он подвергает себя смертельной опасности. Но кто это там? Неужели Долов нашел людей? Да, ведет целое отделение бойцов, кажется, тех самых, которые сидели в щели вместе с ними. Молодцы, ребята!
– Давай скорей! – крикнул им Зимин. Вот они подбежали к вагону, уперлись руками в выступы и буфера, поднатужились и, медленно переставляя ноги, зашагали по шпалам. Стенка вагона уже была охвачена огнем.
Видя, что сбить огонь уже не удастся, Зимин крикнул:
– Гоните дальше! Я побегу на стрелку, переведу на второй тупик!
И побежал вперед. Вагон покатился следом. Его охватывало пламенем все больше и больше. Уже часть бойцов перешла на другую сторону, спасаясь от огня и жара. Но вагон катился и катился. Вот он прошел стрелку. Начальник станции, прижимая балансир ногой, стоял у стрелки. Рядом, перепуганная, стояла стрелочница Наталья Чекалова.
Как только пылающий вагон прошел мимо, Зимин бросился вдогонку, присоединился к остальным и погнал вагон дальше, в тупик. Люди уже не шли, а бежали. И хотя огонь охватил вагон со всех сторон и пламя немилосердно жгло лица и руки, люди не бросали вагон: надо было отогнать его как можно дальше от станции, от поселка.
– Бросай вагон! – наконец крикнул Долов. – За мной, в кювет!
Люди оставили вагон, готовый вот-вот взлететь в воздух, и бросились в кювет. Вагон по инерции покатился дальше. Он был весь в огне и катился, точно огромный пылающий стог соломы.
– Не высовываться! – крикнул Долов, заметив, что один из бойцов выглядывает из кювета. Тот поспешно опустился на землю. И вовремя, потому что раздался взрыв, другой, третий… Сколько лежали в кювете – неизвестно. Когда наступила тишина и сидящие в кювете выглянули, вагона как не бывало. В поселке пылали дома. Со стороны станции от разгрузочных площадок доносился звук работающих моторов: танки, благополучно сгруженные, уходили к реке.
Наступило утро. Восточный небосклон посветлел, затем заалели края легких облачков. Солнечные лучи огненными мечами пронизывали нижний слой облаков, окрашивая в ярко-красный цвет облачную гряду, застывшую в ясном небе наподобие развернутого полотнища. Огненных мечей становилось все больше и больше. Вот они слились в сплошную пурпуровую завесу, завеса приподнялась – и над горизонтом показался пылающий край солнечного диска.
Солнце поднималось над степью огромное, но еще холодное. Облака постепенно теряли свою пурпуровую окраску, бледнели и незаметно расползались по небу, точно снявшиеся с якоря корабли. Начинался обычный день.
Бутылки
…Вчера Володя договорился с ребятами собраться в штаб-квартире пораньше утром, и сегодня он встал очень рано, так что мать даже удивилась. Но что удивилась, это еще ничего, а вот что начала допрашивать, зачем он встал так рано и «куда собрался бежать ни свет, ни заря» – вот это хуже. Но тут как раз пришел отец, и мать захлопотала около него, оставив Вовку в покое.
Володя во все глаза смотрел на отца. А тот как вошел, так и сел на табуретку, что стояла около двери. Лицо и руки его были в ожогах, в саже, костюм в некоторых местах прогорел. Вид у отца был такой, точно он только что выскочил из огня.
– Папа, ты пожар тушил? – тихо спросил Володя и подошел к отцу. Отец поглядел на него воспаленными глазами.
– Да, сынок, пожар тушил.
– А в каком месте?
– Во многих, Володя.
– Папа, а где во многих местах?
– На станции тушил. Пакгауз загорелся.
– А еще где тушил?
– Еще вагон со снарядами горел, и мы тушили его. А там целое морс огня…
– Какое море? – встрепенулся Володя.
– Огненное, – ответил отец, вешая полотенце на гвоздь, вбитый в косяк двери. Мать разыскала какую-то мазь и принялась смазывать сю ожоги. Отец чуть-чуть морщился и рассказывал, как они катили горящий вагон со снарядами, как им с Доловым помогали бойцы, как вагон отгоняли подальше от строений…
Володя слушал, затаив дыхание. Он старался не пропустить ни одного слова, ни одного движения на лице отца. Он смотрел, широко раскрыв глаза. Казалось, Володя не на слух воспринимал слова, а ловил их взглядом и вбирал, впитывал их в себя, точно сухой песок капли дождя. Воображение его рисовало одну картину за другой. Вот пылают шпалы, горит вагон. К вагону бегут люди… И он, Вовка, среди них… А рядом не Долов, а Колька Чекалов. Вот Вовка расшвырял, как спички, горящие шпалы, сорвал с себя рубашку и принялся хлестать ею по пылающей стенке вагона. Он старается сбить огонь с самого верха и подпрыгивает так высоко, что Колька, опустив руки, с удивлением смотрит на него и даже не чувствует, что на голове у него загораются волосы. А потом картина меняется. Они с Колькой галопом несутся по шпалам, толкая вагон со снарядами, а позади, далеко-далеко у станции, за ними бегут уставшие Васька, Федька и Нинка. Вот Нинка ушибла ногу о шпалу, села на песок и заревела, обхватив ногу руками… А что Нинка ушибла бы ногу о шпалу, так это верно: эта девчонка всегда ушибает большой палец на ноге, когда они бегут наперегонки по заброшенным путям. А Васька с Федькой всегда отстают от них с Колькой…
Отец прилег отдохнуть, Володя направился к рукомойнику, который висел на крыльце. У рукомойника умывался Телегин. Фыркая и брызгая во все стороны водой, он глянул на мальчика и сказал:
– А, проснулся? Ну как ночной аврал? Не испугался?
– А чего там пугаться? Я с мамой и геологами в погребе сидел.
– С геологами? Разве они опять причалили к нашей пристани?
– Вчера вечером из степи приехали. Я хотел вылезть лошадь посмотреть, чтобы ее не убило, а меня мама за ногу – вниз.
– Недурно. Я бы тебя не то что за одну – за две отбуксировал, если бы был в трюме. Всю ночь на стрелках вахту нес. Да и днем были дела, только на минутку завернул в кубрик две-три ложки борща перехватить.
Володя, широко расставив ноги и громко стуча клапаном умывальника, так энергично
