Всего одна жизнь - Семён Михайлович Борзунов
— Что-то в поселке много самогонных аппаратов развелось, — озабоченно говорит Шурик. — А мы, комсомольцы, только ушами хлопаем, никакой борьбы с самогонщиками не ведем.
— Да ты первый и не ведешь! — вставила задиристая Полина. — Вон твоя тетка — самая заядлая самогонщица. У нее и брага и самогон всегда есть. Что ты ее в сельсовет не тащишь? И частушки про нее не сочиняешь? Своя-то рубашка, выходит, ближе к телу.
Шурик не ожидал такого наскока. Он даже приостановился, удивленный и сконфуженный.
— Брось ты, Полина, — сказал он наконец. — Это у тебя от желания поспорить. Ты всегда мне шпильки вставляешь. А я вовсе не такой, как ты думаешь. Для меня все едино: что тетя, что дядя. Хочешь, сейчас пойдем проверим. А частушки у меня уже готовы.
— Пойдем! — не унимается Полина.
— А ну вас, давайте погуляем еще немного, — взмолился Максим. — А то все дела да дела.
— Нет уж, пойдем, — настоял Вася, вступаясь за друга.
К Шуриной тетке они заявились всей компанией поздним вечером. Тетя Фрося как раз разливала по бутылкам добротный первач. Самогонный аппарат стоял тут же, на виду.
— Здравствуйте, тетя, — несколько смущаясь, начал разговор Шурик. — Мы к вам по делу. Это вот мои товарищи из отряда «Красной кавалерии». Аппарат у вас придется забрать. Отнесем его в сельсовет. Там уж потом скажут, штрафовать вас будут или еще как накажут. Полина, — обратился он к Белоусовой, — пиши протокол.
Тетя Фрося ни слова не промолвила за все время, пока писался протокол. Только бросала недобрые взгляды на своего племянника. Аппарат комсомольцы у нее унесли, и тетка после долго не разговаривала с Шуриными родителями, а Шурку и вовсе в дом к себе не пускала.
Забылась эта обида только после скандала, который учинили церковники комсомольцам. Верующих в Любохне тогда было много. И все бы ничего, если бы религия не вступила в конфликт со школой. В религиозные праздники родители посылали детей с утра не в школу, а в церковь. Шурик, как культорганизатор, не мог этого стерпеть, Да и Полина Белоусова все время над ним подтрунивала. Дескать, какой же ты комсомолец, если терпишь такое безобразие?
Шурик собрал всю комсомольскую братию, и ребята в одно прекрасное утро выставили посты на дороге к церкви. Посты были парными. В одном месте дежурили Ваня Евдинин и Саша Королев, в другом — Вася Добычин и Ваня Фомичев, в третьем — Нюра Струкова и Поля Белоусова. Шурик дал им твердый наказ:
— Ведите себя вежливо, культурно, но всех мальчишек и девчонок от церкви заворачивайте в школу. Кому надо, давайте сопровождающих. Сами уж рассчитывайте, где как поступить, но чтобы все школьники явились на уроки.
Вместе с Шуриком на пост встал Максим Киреев. Они остановили появившуюся на улице старушку с мальчиком.
— Куда направились, бабуся, если не секрет? — спросил Шура. — И почему мальчик без школьной сумки? Ему пора в школу, на уроки.
— Да ты что, нехристь! — рассердилась старушка. — Окрестись! Сегодня престольный праздник. Какая тебе школа? Чего грех на душу берешь?
Как ни артачилась бабуся, Шурик твердо стоял на своем.
— Вы, бабушка, как человек темный и несознательный, — говорил он, — пожалуйста, идите своим путем, молитесь. А мальчику придется домой вернуться за книжками. Да вы не беспокойтесь, все будет в порядке. Я ему провожатого дам. Вот Максим до школы его точнехонько доведет.
Мальчишка поплелся домой, а потом в школу. Шурик же остался на посту и завернул еще не одного паренька, отправленного родителями в церковь.
Шурик еще не вернулся в тот день из школы, а дома о нем уже беспокоились. С утра нагрянули обиженные родители, бабушки и тетушки с претензиями: почему ваш парень самовольничает, супротив родителей детей в школу гонит? Федосия Осиповна молча выслушала жалобы богомолок. Ссориться ей с ними не хотелось, но и сына винить не было оснований, и она молча выслушивала, кивала головой, иногда приговаривала:
— Да, да, конечно. Время ведь сейчас такое. Все учиться хотят.
Когда же пришел Шура и стал рассказывать, изображая в лицах, как они убеждали богомолок отпустить ребят в школу, Федосия Осиповна от души рассмеялась. Ни слова не сказала она ему в осуждение. Наоборот, поддержала его:
— Сдурели богомолки. Вздумали голову детям с малолетства забивать. Нет уж, пусть в школу ходят, добру учатся. Верно это.
Неожиданно за Шурика заступилась и тетя Фрося. Когда богомолки сунулись было к ней в дом за поддержкой, она выпроводила их за порог.
— Ступайте, ступайте. Правильно вас комсомольцы одернули. Нечего детей с толку сбивать. Меня Шурик тоже однажды обидел, а когда я на досуге пораздумала, то поняла, что на его стороне правда.
А отец и вовсе сразу взял сторону сына.
— За дело ребята взялись, — сказал он. — Молодцы комсомольцы! Нечего детские души дурманом калечить. А то мы взрослых учим, за ликвидацию неграмотности стоим, а тут детям ходу к грамоте не дают. Прижать их надо, богомолок.
Наскоро поужинав, Шурик выскочил из-за стола, предупредил мать:
— Я сегодня задержусь, мама. Приду поздно. Не беспокойся: день ликбеза у нас. Неграмотных женщин собираем. Будем учить писать и читать. Мне тоже группу дали. Пять человек. Иду на первый урок.
7
И еще раз вспомнил курсант Саша Головачев свою комсомольскую юность, когда через год начальник политотдела Объединенной военной школы имени ВЦИК вручил ему партийный билет. Вспомнил с радостным волнением, с благодарностью к своим друзьям — поселковым комсомольцам. До окончания школы оставался еще год. Год, заполненный тактическими занятиями, лекциями, изучением практики и теории военного дела.
Теперь в трудные минуты он не испытывал былой робости. К нему пришли и опыт, и знания, и умение заставить себя работать в любых условиях. Но именно в этот момент ему захотелось побывать в родной Любохне, постоять у окна в родном доме, глядя на дорогу, по которой всегда возвращался с работы отец. Поговорить с ним, поделиться своими мыслями, излить душу.
Вернувшись к себе в курсантское общежитие, он даже обрадовался, что в комнате пусто. Сходил в каптерку и принес свой чемодан. Тот самый, с которым три года тому назад уехал из Любохны. Прямо сверху в большой с коленкоровыми корочками тетради лежали
