От Дзена до Нейрона: как улучшить свою жизнь, используя нейронауки Запада и мудрость Востока - Александр Демкин
Старших товарищей.
Японское ономатопоэтическое слово со значением: «Впритык».
Икебана и бонсай
– Клац. Клац. Клац… – щёлкают маленькие ножницы с длинными лезвиями, пробираются сквозь крону дерева – пахнет свежей хвоей.
– Тэээкс… Ещё чуток здесь… – молодой поджарый мужчина сидел перед вращающимся столиком, на котором в высоком горшке зеленел свисающий каскадом можжевельник – бонсай, каскад из слоёв веток с зелёными кронами-подушками на каждой. – Ну давай не ломайся, будешь красивеньким, – он всегда разговаривал с бонсаями в процессе обрезки – привычка. С пациентами на работе он тоже говорил, убалтывал, а сам потихоньку делал дело: вскрывал нарывы, накладывал повязки, в общем, «хирургировал», как говорила его мать.
Утро субботы. Оно всегда начиналось с кофе, а потом – часок пощёлкать миниатюрными ножничками перед такими же миниатюрными деревцами, пообщаться, узнать, кто как себя чувствует, – профессорский обход в отделении, да и только! Дочь и жена поддерживали эту привычку и иногда сами тоже вносили предложения. Сегодня утром вот тоже подали идею:
– Слууушай, Лёш… А давай Шимпаку сделаем не каскадным, а полукаскадным? Он же можжевельник, молодой, гибкий. Ты его подкоротишь снизу, и проволокой опять обмотаем. Наклон поменьше, горшок пошире – будет стоять как влитой!
– У нас уже сосна такая есть, готовая: полукаскад классический, стиль хан кенгай. Зачем ещё один такой же? Лучше добавим уровней – пусть отрастает, чтобы из горшка прям на метр вниз. Уровни, уровни, плоские кроны – такой и на выставку можно! Только растить долго, но уже половина готова!
– Жалко обрезать?
– Жалко.
– Ну хорошо. Но хоть «мёртвую ветку» сделай, чтобы выбеленная прямо была, без коры.
– Это да. Я вот тут оставил одну. Как отрастёт побольше, обдеру кору и отбелю. Или полностью сделаю «джин», или только с одной стороны, чтобы кора валиком пошла, – и будет «сяри». Сделаю в виде осколка кости с острым концом.
Пробегавшая по забору соседская кошка прислушалась к полуяпонскому разговору, тряхнула ушами и пошла дальше. Она шла и шла вдоль границы участка, а мимо неё проплывали столики с деревьями: вот сосна, вот уже краснеющий под осень клён, вот рощица бонсаев – берёзы и мох в широком горшке… Ряд тянулся и тянулся – десятки деревьев, годы работы, любви и заботы о каждом.
Тем временем осень подкрадывалась всё ближе: в воздухе летали паутинки, поблёскивали капли воды на хвое. Далёкая трасса шумела привычно-успокаивающе, и в целом Алексей был доволен жизнью. Он напевал что-то под нос, уговаривал свой можжевельник подставить ему побег для обрезки, и размышлял о том, что через годик повезёт он свой Шимпаку на выставку и кааак займёт там первое место! Даже начал придумывать речь победителя, но вовремя себя одёрнул: хорош дурака валять, надо полив наладить, а то многовато воды для сентября. Уже надо в зиму уходить. Это всё из-за аромата от обрезанных веточек можжевельника: хвойный запах от них всегда стимулировал фантазию…
Скоро уже можно будет пойти в лес поискать новые бонсаи. Он хотел в этом году найти упавшее дерево, но с живыми побегами, и сделать бонсай из него: выпилить кусок ствола со стеблями, оставить его лежать в горшке, а из побегов вырастить «рощицу на упавшем стволе» – стиль «икадабуки». Сложный стиль, много работы, но главное – тяжело найти подходящее сырьё, исходник, который потом можно будет обработать: где-то подпилить, где-то снять кору и долго, очень долго ждать, пока ростки сначала вытянутся вверх, потом обмотать их проволокой и придать форму. Затем снова ждать пару лет, пока привыкнут к новой форме… Деревья живут в другом ритме – они смотрят на людей как на рябь на реке времени, но всё-таки люди успевают оставить свой след на деревьях, особенно, когда за дело берётся мастер. Ножницы щёлкали, побеги опадали, распространяя в осеннем воздухе свой аромат.
☯ ☯ ☯
Грохот стоял страшный: стрельба, свист рикошетов – никак не подобраться, не высунуть носа из-за кирпичного угла. Ему по каске уже прилетело каменной крошкой вперемешку с осколками пули, которая снесла кусок стены прямо над головой. А там, в каких-то двух сотнях метров, уже противник: окопались, понимают, что вариантов у них нет, и хотят дорого продать свои жизни.
– Док, давай бодрее: давят сильно!
– Да даю, даю! Ему под броник залетело. Не вижу рану: течёт всё!
Вжжжжжухххххххх!!!!
– Вашу Машу, да кто над головой из РПГ валит, ну какого хрена?!!
– Док, или ты соберёшься, или нас разберут. Юрца надо забирать, но вертушка не может к нам добраться: слишком опасно, – поэтому надо его тащить на броню и вывозить.
– Юрок, слышишь меня? Сейчас я тебе укольчик поставлю – ты заснёшь. Не бойся, что голова поплывёт: это нормально. Мне надо будет тебе под ключицу такой баллончик надуть, чтобы кровь остановить…
– Да коли уже!!!
– А я уже, уже, просто привычка дурацкая – болтливость, понимаешь ли…
Жара давно сменилась дождями. В городе практически не оставалось целых зданий, но за каждым укрытием, каждой стеной, да что там – под каждым камнем! – пряталась Смерть. Мины-лепестки, старые, советские – сколько они бед уже натворили! Мины побольше – МОНки, такие могут снести что угодно, даже низколетящую вертушку. Постоянная стрелкотня, танки, БТРы, дым, шум, пыль эта чёртова… И постоянная смерть вокруг. Он даже как-то к ней привык, ведь не в первый раз его дёргали на службу полевым хирургом, но на этот раз всё затянулось больше обычного. Маша, провожая, пыталась шутить, что он медик не тактический, а стратегический – его надо на вражеские города сбрасывать на страх агрессору: дескать, он им там споёт один раз – и всё, все сразу попросят перемирия. Да, за свои неполные 40 лет он не попал пока что ни в одну ноту, зато как попадал иглой в спавшиеся от кровопотери вены! В общем, так и расстались: с натянутыми шутками, напускной бравадой… Только дочь плакала
