Хейзел говорит «нет» - Джессика Бергер Гросс

числом Хейзел казалось, что она и хотела все рассказать. Подсознательно – хотела. Может, ею двигала храбрость. Может, все, что случилось далее в том году, было только из-за того, что мама вытянула из нее это признание.

Позже она поняла, что могла бы сделать другой выбор. Оставить все при себе. Перестраховаться на будущее. Откуда ей было знать, что признание запустит целую череду отголосков и последствий, как брошенный в воду крошечный камешек запускает рябь, насколько видит глаз. Дальше и дальше.

Мама сидела у ног Хейзел и слушала, ни разу не перебив. Что, кстати, было непривычно в доме семейства Блум. И чтобы рассказать всю историю, понадобилось кое-какое время. Она уже понимала, что случившееся превращается в историю. Только вот история была правдивой.

– Он так и сказал? Он произнес слово «секс»?

– Мне сколько раз одно и то же повторять?

– Давай-ка еще раз, – ответила мама. Она попыталась помассировать ноги дочери, но та оттолкнула ее руку. У Клэр на лице было такое типичное выражение «мама переживает», что Хейзел удавить ее хотелось.

– Может, мне еще станцевать и показать в лицах? – Хейзел села прямо. Больше она ничего повторять не станет. Никогда в жизни. Это в последний раз. – Ладно. Директор вызвал меня к себе в кабинет и попросил заняться с ним сексом. Стать его девушкой или что-то в этом роде. Он сказал, что каждый год выбирает себе ученицу. И предложил написать мне рекомендательное письмо в Вассар. – Эту подробность она ранее забыла сообщить.

Клэр молчала.

Как такое могло произойти? Как – после всего? После того, как всех этих говнюков арестовали и публично распяли в газетных заголовках? После всех тюремных заключений и многомиллионных исков? До Мэна что, новости не доходят? В каком мире живет этот директор, раз он решил, что ему сойдет с рук такое смехотворно очевидное правонарушение? И ведь он решил.

– Какой ужас! – воскликнул ее брат, который все это время подслушивал, притаившись на наблюдательном посту в уголке чуть ниже на лестнице. Он взобрался по узким ступенькам, распахнул дверь и залез к Хейзел в кровать.

– Вульф! – одернула его Клэр. Она сейчас едва понимала, как справиться с одним ребенком, а тут целых два. – Ты когда успел вернуться домой? У нас личная беседа.

– Она моя сестра, – ответил Вульф. – Я имею право все знать.

Они хотя бы поддерживают друг друга, сказала себе Клэр. Потому что в ее отчем доме, если и происходило какое-нибудь дерьмо, то когда папа успокаивался, девочка оставалась одна-одинешенька – а маму нигде даже видно не было.

В дверь просунулся нос Пикл, собака подошла к кровати.

– Забери документы из школы и настучи в Департамент образования, – предложил Вульф.

– Мне кранты, – ответила Хейзел.

– И что нам теперь делать? – спросила Клэр – у детей, у мироздания, у вселенной. – Господи, Хейзел. Мне так жаль.

– Я же говорил, не надо нам переезжать, – вставил Вульф, который ждал, когда кто-нибудь спросит, как прошел его день.

Жопа. Жопа. Жопа. Вульф был прав. И о чем только Клэр думала, срывая семью с привычного места, при том, что в Бруклине им было вполне нормально? Что Гас станет заведующим кафедрой? Что Хейзел поступит в колледж свободных искусств? Что у Вульфа будет целый двор для игр? Что сама Клэр будет заниматься каким-то творчеством? Вот она – цена, которую придется заплатить за свою жадность. За эгоизм.

– Не имеет значения, где ты живешь, – сказала Хейзел, пока брат обнимал ее. – Такое может случиться где угодно. Это происходит пов… повсеместно. Сегодня так сложилось, что это произошло со мной.

– Я звоню папе. Я. Звоню. Папе! – Вульф увидел в руке Клэр два телефона, ее и Хейзел, и быстро схватил один из них.

– Нет! – Хейзел выдернула гаджет из руки брата и сунула под подушку, потом уселась сверху. – Я не хочу накручивать ситуацию, оно того не стоит.

– Хейзел, – отозвалась Клэр, вышагивая по узкой доске на полу у кровати. – Тут и так накручено дальше некуда.

– Ладно, хорошо. Да. Кое-что случилось. Очень-очень странное. Но я устала, я не хочу ни с чем разбираться. Можно мы позже все обсудим? Можете сейчас уйти, пожалуйста?

– Так, я звоню, – заявила Клэр. – Не обсуждается. Этот социопат будет гнить в тюрьме.

– НИКАКИХ ЗВОНКОВ, – сказала Хейзел. – Хватит с меня этих разговоров. Папа все равно ничего не сможет сделать. Типа, дело серьезное, нужно срочно позвать мужчину? Ты в пятидесятых живешь или как?

Вульф забрал у Клэр второй телефон. Голосовая почта.

– Папа? У нас неприятное происшествие. Немедленно перезвони. Это срочно.

6. Гас пытается работать

Гас не взял трубку. Он пытался поработать. Он постоянно пытался поработать.

Летом ему передали бразды правления кафедрой американистики, назначив его новым заведующим. Теперь кафедру возглавляли двое – Гас и предпенсионного возраста профессорша семидесяти одного года, параллельно занимавшаяся американистикой и антропологией, но президент обещала выделить еще одну-две штатных единицы.

Еще в Бруклине, пока он служил в Роки-Крик, Клэр убеждала его попросить прибавку, что было невыполнимо в масштабах государственного учебного заведения, работающего на последнем издыхании, и особенно – на кафедре, где даже на обслуживание принтеров не хватало средств. А прошлой зимой в издании The Chronicle of Higher Education вдруг появилась вакансия, как будто созданная специально для Гаса. Он посетил кампус, встретился с президентом колледжа Николь Хилл, которая выкроила в своем плотном расписании время, чтобы с ним позавтракать. Ему в номер прислали цветы. Через два дня поступило официальное предложение. Зарплату обещали значительно выше, чем в Роки-Крик, плюс предполагалась прибавка на первоначальный взнос по ипотеке (если они решат купить дом в городе), повышение от ассистент-профессора до полного профессора, обширный исследовательский грант для поездок на конференции и в архивы, а также загрузка в два курса в семестр, если он останется заведующим кафедрой. «Вы нам нужны», – говорила Николь Хилл.

Гас должен был радоваться такому предложению. Но он мечтал преподавать в ведущем университете с блестящими аспирантами и мыслителями мирового масштаба и заниматься передовым исследованием, которое бы определяло культуру на поколения вперед. Его бы устроил Университет Чикаго. Норфолк. Калифорнийский Беркли, где он вырос в тени славы учебного заведения. Или Лига плюща? Но, конечно, главной целью, святым Граалем – и, насколько понимала Клэр, единственным приемлемым итогом их истории – был бессрочный контракт с жилищными льготами в Университете Нью-Йорка или Колумбийском.

Другие считали, что он и так уже преуспел. Он профессор, его жена – шикарная, образованная и любящая женщина, у них талантливые и не