Третий тост - Александр Андреевич Проханов
Солдат переходил улицу, приближался, и Морозов увидел его лицо — без единой кровинки, безжизненное, с полуоткрытым ртом. Будто там, у стены, он уже пережил свою смерть и теперь шагал мертвый.
«Ничего, ничего! — утешал его мысленно Морозов. — Не будут стрелять. Воды принесут, отдохнешь!..»
Англичанин бережно опустил на куртку камеру. Взял другую, оглядел ее со всех сторон моментальным проверяющим взглядом.
— Начали!
Конвоиры снова развернули солдата, направили его к стене через улицу. Старик в расшитой чалме выкликал свое бесконечное слово. Падали, бугрились напряженные спины. Солдат подходил к стене, к розовому отпечатку быка. В затылок его уперлись стволы. Англичанин снимал, отступая, что-то бормоча, торопясь, на пределе усилий, на пределе труда и умения, впиваясь в камеру, протягивая сквозь нее к солдату напряженную, готовую порваться струну. Крикнул:
— Можно!
Главарь в очках повторил его крик. И громко, дымно ударили выстрелы, расшибая солдату голову. Толкнули его огнем вперед. Он сильно ткнулся лбом в стену. Она мешала ему упасть, и он, продолжая упираться в нее, подгибался в пояснице. Рухнул вдоль стены, заваливаясь на спину, и в лице, где только что были глаза, виднелся огромный, разорванный, окрашенный в красное рот. Англичанин торопился, менял фотокамеру. Подхватывал с куртки первую. Снимал на цвет еще не расплывшийся дым, не опустившиеся стволы конвоиров и это мертвое, прорванное пулей лицо.
Морозов не мог дышать. Не мог двигаться. Не мог закрыть глаза. Видел, как двое стрелявших подымали солдата, уносили, — совсем как телка, и худая, обмотанная тряпкой рука отпала и волочилась в пыли.
Солнечный оттиск решетки сместился в угол, поднялся вверх к потолку и медленно уполз. Длинные тени легли на дорогу. Стена напротив стала кирпичного, гончарного цвета. В пыли, отразив в себе низкое солнце, замерцал осколок стекла.
Снова дверь отомкнули. Вошел англичанин в той же куртке, на которую складывал фотокамеры, но уже без чалмы. Волосы его, причесанные на пробор, влажно блестели. Щеки, посвежевшие, умытые, без налета пыли, розовели. И вид этих влажных волос и выбритых, вымытых щек усилил у Морозова чувство жажды. Он почему-то решил, что сейчас принесут воды. Англичанин присел у порога, опустил рядом кожаный футляр. Устроился поудобнее и сказал:
— Ну, как ты поживаешь, Коля? Я готов к работе. Вот магнитофон. — Он хлопнул по футляру. — Мы можем начать. Ты-то готов?
И Морозов, облизав губы, отвердевшие, под стать гончарной стене, глядел на улыбающееся приветливое лицо англичанина. Вспоминал, каким оно было недавно: оскаленное, нацеленное в видоискатель. И собрав в себе все оставшиеся, не растраченные в страхах и мучениях силы, приготовился. К единственному, выпавшему ему на этой земле поединку.
В этом поединке, он знал, не могли быть полезными уроки офицеров, сержантов, полученные в учебном подразделении в маленьком туркменском гарнизоне у границы. Ему не пригодятся приемы стрельбы и метания гранат, умение занимать на горе оборону. Все это ему не сгодится. Стычки с душманами, о которых он думал, о которых слыхал из рассказов, его миновали. А достался другой поединок, вот этот, которому его не учили. И он должен его принять. Должен вспомнить иные уроки, иные приемы и заповеди, чтобы выиграть этот бой. Но только какие уроки? Какие приемы и заповеди?
— Коля, я вот что подумал: зачем мы здесь будем сидеть? — Англичанин вертел головой, оглядывая сумрачные углы. — Не нравится мне это место. Да и тебе, вижу, не нравится. Пойдем-ка отсюда, а? Тут есть одно местечко, красивое, я тебе покажу. Там и отдохнем на свободе. Там и побеседуем!
Он говорил по-русски почти без акцента, почти с простонародной бойкостью. И это знание языка мучило и страшило Морозова. Давало понять, что враг силен, отлично оснащен и обучен и битва с ним будет мучительна.
— Давай-ка пойдем отсюда!
Он мягко поднял за локоть Морозова, вывел наружу. Сидевшие у порога охранники встали. Тот не замечал их ищущих, вопрошающих взглядов. Вел Морозова, слабо держа под руку, и охранники, приотстав, сняв винтовки, бесшумно ступали следом.
— Ты видишь, это очень бедный кишлак, но он удобен для них. Спрятан в горах. Несколько троп ведут отсюда к шоссе. Можно быстро выходить на трассу, совершать броски и атаки и опять укрываться сюда. Слава богу, вертолеты еще не пронюхали это место. Ахматхану здесь, кажется, нравится. Мне, признаться, здесь тоже нравится. Бедность сурова и красочна. Природой дышат не только горы, но и стены домов, и люди.
Они миновали несколько улиц, узких и тесных, окруженных сплошными стенами, уже в синих прохладных тенях. Лишь в редкие бойницы и щели било низкое красное солнце, зажигало противоположную стену пятном или линией, и они шли вдоль этих огней.
Пахло дымом, невидимой трапезой. Попадались женщины, дети. В открытые, вмазанные в стену воротца Морозов успел разглядеть двор с колодцем, дерево, привязанную лошадь.
Вышли на край селения, на утоптанный плоский пустырь, обрывавшийся круто вниз, в гривах каменных осыпей. Глубоко внизу, где чернело пересохшее, наполненное глыбами русло, среди каменных корневищ зарождалось подножие соседней горы. И только вершина краснела ярко и пламенно, словно внутри стекла светился огромный фонарь.
— Вот здесь давай и присядем. Здесь хорошо, вольно. Смотри, краски, как у Рериха, верно? Подожди, ты увидишь, как меняются эти краски. Если бы не проклятая работа, не эти проклятые военные сюжеты, я снимал бы одну природу!.. Садись!.. Там, внизу, — он показал на откос, — поставлены мины. Вся гора заминирована. И та, напротив. Оборона военного объекта, ничего не поделаешь. Так что мы с тобой туда не пойдем. Да нам и не надо!.. Ну, присаживайся, прямо на землю. По-мусульмански, вот так! — И он ловко, гибко сел, поджав по-восточному ноги. Морозов, невольно ему повинуясь, опустился напротив. Охранники присели поодаль, держа на весу винтовки, наблюдая издали чуткими, всевидящими глазами. Сидели вчетвером над откосом, и гора держала над ними свой огромный алый светильник.
Англичанин расстегнул кожаный футляр. Обнажил панель диктофона, хромированные ручки и тумблеры. Извлек микрофон, подключил
