роды, находящиеся под управлением башлыков, звание которых, как и зайсанов, наследственно, но должно быть утверждено избранием народа и начальством. Официально черневые татары делятся на волости, и при башлыках находятся волостные писаря, которые ведут делопроизводство. Башлыки сбирают со своих волостей ясак и сдают его в казну; они исполняют все административные требования начальства и разбирают дела и тяжбы своих родов. Собственно оседлых татар, обитающих частью в Кузнецкой степи, частью в долинах Алтая, считается 14 893 души обоего пола. Оседлые инородцы большею частью крещены. Живут они иногда большими деревнями, в домах, устройство которых такое же, как и у русских крестьян, занимаются хлебопашеством. И хозяйство, и хлебопашество у многих из них чрезвычайно обширно, что может служить несомненным доказательством способности этих племён и к культуре, и к развитию между ними прочного благосостояния. Если бы были употреблены зависящие меры к ограждению их от эксплоатации со всеми её развращающими влияниями, к каким бессовестно прибегают купцы для извлечения своих выгод, то можно было бы спасти эти племена от вымирания, которое замечается теперь среди них в страшных размерах. Благоразумные меры повлекли бы за собой даже умножение этих племён в будущем. В русских деревнях и сёлах Кузнецкого округа часто встречается половина населения из инородцев. В ведении хлебопашества и хозяйства они ничем не разнятся от русских; дома их, особенно у зажиточных инородцев, обставлены хорошею мебелью, встречаются даже зеркала, и они отличаются чистотой и опрятностью. С крестьянами инородцы живут не только дружно, но большинство их через браки вошло с русскими в тесные родственные отношения. Платя ясак, инородцы в то же время отбывают наравне с крестьянами все их общественные повинности. Некоторые из инородцев до того обрусели, что давно забыли свой язык и обычаи, и нередко встречаются среди них экземпляры с русыми волосами, русой окладистой бородой и голубыми добродушными глазами. Крестьяне, на мнение которых в этом случае можно вполне положиться, отзываются о нравственных качествах инородцев в крайне лестных чертах. Среди этих племён не замечается свойственной азиатским народам хитрости и коварства. Напротив, отличительное качество их, по общим отзывам, — крайнее добродушие и доверчивость. Они необыкновенно честны. Инородец десятки лет твёрдо помнит какой-нибудь копеечный долг и при первой возможности возвращает его кредитору, который нередко давно забыл о нём. Умирая с голоду, они и тут не прибегают к воровству. Жители улуса, уходя на поля, оставляют двери домов незапертыми, и не бывает примера, чтобы из дома пропало что-нибудь, хотя на стенах в домах висят шкурки ценных животных, иногда на десятки рублей, поставцы наполнены медной посудой, а чуланы платьем. Я сам был очевидцем подобного явления, приехав однажды в полдень, в рабочую пору, в довольно обширный улус, где единственным представителем населения его оказалась больная десятилетняя девочка, совсем почти не говорившая по-русски. С ямщиком-инородцем я обошёл все дома и, остановившись в одном из них, вместе с ним согрел самовар и напился чаю. Вечером хозяин дома, возвратившись с поля, встретил меня крайне радушно, и всё твердил: «…уж не сердись, батюшка, что никого не было в избе; спасибо, что сам похозяйничал… право, спасибо тебе… молодец!».
Полового разврата не существует между ними. Если мужчина соблазнил девушку и почему-либо отказывается жениться ней, то жители всего улуса, собравшись толпой, начинают бить соблазнителя, и бьют его до тех пор, пока он не повинится и не даст слова загладить свой поступок. Племена эти отличаются ещё одною крайне замечательною нравственною чертою, подмеченной как среди кочевых, так и оседлых инородцев. У них бедняки всегда живут на счёт своих богатых собратий. Нередко весь улус в годину бедствия безвозмездно прокармливается зажиточным сочленом, и это нисколько не ставится ему в заслугу и ничем не обязывает в отношении к нему других. «Тебе дал бог, и ты должен разделить божий дар со всеми!» — вот мотив, из которого вытекает это явление.
Конечно, и среди инородцев, особенно обруселых, встречаются печальные исключения; но эти исключения пока ещё весьма незначительны и при других, более благоприятных условиях быстро исчезнут. Появление их можно объяснить дурным примером, какой подают купцы и зажиточные крестьяне. Многие из обруселых инородцев наживают теперь крупные капиталы, эксплоатируя не хуже купцов племена теленгутов и черневых татар. Ябедничество также играет у инородцев важную роль, и, смело можно сказать, оно привито к ним русским чиновничеством, поощрявшим в них этот порок из корыстных видов. В пример того, как чиновничество извращало и эксплоатировало самые прекрасные бытовые черты инородцев — радушие и гостеприимство, — я приведу следующий случай, бывший со мной. Приехав однажды по делам службы, в первый раз, в Туштулепский улус, я остановился у инородца, судя по обстановке комнаты, весьма зажиточного. Едва внесли мои вещи в комнаты, ко мне вошёл хозяин с подносом в руках. На подносе лежала десятирублёвая ассигнация, и на ней стояла рюмка с каким-то красным вином. Я спросил у него, для чего рюмка поставлена на ассигнацию.
— А это тебе, батюшка. Прими её от меня в подарок за честь!.. — ответил он, кланяясь.
— За какую же честь?..
— За то, что ты пристал ко мне, посетил меня, не обошёл меня своей честью, — ответил он.
Когда я отказался принять подарок «за честь», он с удивлением, робко посмотрел на меня и спросил, за что я сержусь на него. По всей вероятности, в уме его промелькнула мысль, что он мало предложил и тем оскорбил меня. Я ответил ему, что мне сердиться на него не за что, так как я первый раз ещё вижу его; подарка же не принимаю потому, что считаю позорным делом брать какие бы ни было подарки, и посещение моё вовсе не приносит для него такой чести, за которую бы следовало так дорого расплачиваться.
— Ой… ой… ой… — качая головой, произнёс он, выслушав меня. — Не хорошо ты делаешь, не хорошо!..
— Почему не хорошо? — спросил я, заинтересованный его укоризненным тоном.
— От чести моей отказываешься!.. Честь мою обходишь! Чести моей никто не обходил, — серьёзно-обиженным тоном произнёс он и перечислил мне при этом поимённо длинный ряд моих предшественников и других чиновников, иереев и даже протоиереев, которые не обходили его чести. — Они бы осердились, брат, шибко бы осердились, если б я им чести не поднёс! — заключил он, задумчиво покачивая головой.
Из разговоров с ним я узнал следующий обычай, с незапамятных времен введённый среди них чиновниками. Едва приедет чиновник в улус и
