Избранное - Николай Иванович Наумов
Только честные и разумные отношения к инородцам администрации, внимание к их нуждам, беспристрастное ограждение их интересов от развращающих влияний эксплоататоров, а главное — развитие среди них грамотности и доступ в Алтай свободной крестьянской колонизации, трудолюбивая жизнь которой будет служить для них благотворным примером, как это мы видим на оседлых инородцах, живущих в среде крестьян, могут улучшить их быт и положение. В противном случае, повторю ещё раз, они будут постепенно вымирать и вымирать от голода, как неизбежного последствия наглых обманов и грабежа, скрывающихся под именем «торговли».
* * *Предсказание Никиты Васильевича сбылось. На другой день, едва я проснулся и открыл окно, выходившее на площадку, заросшую травой, на которой мирно паслось стадо, до слуха моего донеслись крики и громкий говор. Выглянув в окно, чтобы узнать причину их, я увидел несколько человек крестьян и инородцев, сидевших на толстом бревне, которое лежало у плетня, обносившего огород. Последних нетрудно было отличить по их смуглым лицам, чёрным, как смоль, волосам и узеньким глазам, а главное — по жиденьким усам и бородкам; десяток-два коротеньких чёрных волосков на подбородке теленгута или татарина из племени Ииш-кижи скорее служат только намёком на украшение, которым природа, щедро оделив людей других рас, почему-то признала нужным лишить теленгута и черневого татарина.
Подав чайный прибор и самовар, Никита Васильевич тотчас же сообщил, что меня давно ожидают просители, съехавшиеся чуть не до рассвета из различных деревень и улусов. Не желая терять времени, я велел позвать к себе Митрофана Сысоева и Абыша, который, как оказалось, явился в улус ранее посланного за ним гонца. Развязно войдя в комнату, Митрофан Сысоев усердно помолился на икону, висевшую в переднем углу, и поклонился мне, проговорив: «Ночевали здорово!.. С дорожки-то, поди, батюшко, сладко поспалось, а? — улыбаясь, спросил он. — По нашим-то горкам как поездишь, так так-то ли сладко укачает тебя, што рад до места!.. Обидчик-то мой сам, слышь, пришёл и гонца не ждал!» — объявил он, указав на Абыша, низенького, тщедушного человека, который только что переступил порог, как молча, униженно, начал кланяться мне, силясь изобразить при этом на лице своём приветливую улыбку. Но улыбка эта никак не выходила на его толстых, почти тёмно-вишнёвых губах. Смуглое лицо его было изрезано морщинами; узенькие карие глаза слезились; чёрные, густые волосы, подстриженные в скобку, совершенно закрывали лоб и почти сливались с чёрными, густыми бровями. На нём был надет серого сукна зипун, весь в прорехах; холщовые грязные штаны были запущены за голенища сапогов, подошвы у которых подпоролись и хлябали. Опоясан он был тонким чёрным ремешком, симметрично усаженным оловянными пуговками; такими же оловянными пуговками был усеян и кожаный полукруглый мешок, прикреплённый к ремню с правой стороны. Из мешка выглядывал тоненький медный чубук от трубки.
— Как тебя зовут? — спросил я, когда Абыш, продолжая кланяться, подошёл ближе и стал рядом с Митрофаном Сысоевым, презрительно поглядывавшим на него.
— Абыш Салмакыч! — ответил он, кланяясь почти всем корпусом.
— Это отца твоего звали Салмаком, или это твоё родовое прозвище? — спросил я.
— Ну… ну… Салмак, Салмак звался отец, Салмак был!.. Я из-под Миколы башлыка… может, знашь… Миколай Кульчуганыч башлык… Я из-под него!.. — объяснил он.
— Он хочет объяснить вам, сударь, — вмешался Никита Васильевич, стоящий у дверного косяка, — что он состоит под ведением башлыка Кондомо-Елейской волости Николая Кульчуганова.
— Ну… ну… ну… так, так! — пояснил Абыш. — Николая Кульчуганова!..
— Ты знаешь этого крестьянина? — спросил я Абыша, указав ему на Митрофана Сысоева.
— Знаю… знаю… дружбу ведём! — ответил он.
— Ну, так этот друг-то твой, Абыш Салмакыч, жалуется на тебя, что ты взял у него 4 пудовки хлеба, обещал ему за это в жнитво четыре дня отработать и не являешься к нему на работу…
— Пошто жаловаться… пошто? — начал Абыш, обратившись к Сысоеву и укоризненно качая головой. — У тебя Бог и у меня Бог, Бог всё видит… пошто напрасно жаловаться? — снова спросил он.
— Не по головке ли вашего брата гладить велишь, а? — насмешливо глядя на него, спросил Сысоев.
— Пошто, Митрофан, по головке гладить?.. Коли ты хорошо сделашь… по головке Бог будет гладить; и бить по головке Бог будет, коли худо сделашь!.. Ты как меня обидел-то, а? Э…э… Митрофан, Митрофан… худо это, Митрофан… — говорил он, укоризненно качая головой. — Пошто я не шёл жаловаться, что ты меня обидел, а?.. Пошто?.. А ты меня обидел, што я плакал, как баба, плакал, сарынь[40] вся плакал… все плакал!.. Вот как ты обидел меня… — горячо говорил Абыш.
— Эх… и лопотню-то твою не слушал бы, — произнёс Сысоев, презрительно отвернувшись от него и сплюнув на сторону.
— Чем же он обидел тебя? — спросил я Абыша.
— Коня у меня увёл, своими руками увёл… нешто не обида!..
— Зачем же он коня у тебя увёл, а?..
— Спроси его… живой стоит!.. — ответил Абыш, указав на Сысоева.
— Увёл! — произнес неожиданно Сысоев, весь вспыхнув. — Увёл!.. И дурак вот, што отдал тебе обратно его… право, дурак. Бить вот, говорю, надо нашего брата за сердоболье-то к вам! Не слушай ты его, ваша милость… мало ли чего он тебе с глупого-то разума наплетёт, только время волочит, а мне бы вот бежать надоть по дому теперь, дела-то не оберёшься…
Никита Васильевич при последних словах его усмехнулся и откашлялся в руку.
— Ты уводил у него лошадь? — спросил я Сысоева.
— Брал, брал… уводил… Да вот, говорю… сдуру-то…
— С его позволенья уводил? — прервал я.
— Пошто… с моего позволения… слушай… — загорячился Абыш. — В Чернь я бегал… Ну… прибёг домой, гляжу: баба плачет… голосом плачет… сарынь вся плачет… Пошто, говорю, ты, баба, плачешь?.. Обхватила баба руками голову, говорит: «Абыш Салмакыч, Митрофан, говорит, был… ругал, ругал… меня ругал… тебя ругал… да пошёл, говорит, отвязал нашего коня и увёл!» — «Пошто, говорю,
