Избранное - Николай Иванович Наумов
— И путную цену взял… А то и по девяти сбывали! — пронеслось в толпе.
— Путную… И я-то говорю… дороже десяти цены не слыхивали… — ответил старик.
— У нас на хлебце-то, сударь, не расторгуешься, — бойко произнёс молодой парень, — дё-ё-ёшев… ешь на здоровье… В урожай-то когда… не хошь ли, по шести копеек пудовку.
— И отдашь!..
— Гноить не будешь… особливо, как подушна-то подкатит.
— А много ли вы платили в жнитво подёнщику? — спросил я, прерывая поднявшийся между ними говор.
— Не случалось нам, кормилец, нанимать-то, — ответил старик. — Сами мы этим делом орудуем… Это вот богатый кто… што сеет-то помногу… ну, тот о работнике-то плачется… в ину пору…
— Уж мене-то семи рублёв за денёк не наймёшь… Да и всё удовольствие ещё предоставишь! — ответил тот же парень.
— Глядя по году плата-то, сударь… В ино время, как хлеб-то поспеет… да начнёт осыпаться… так и восемь дашь, и восемь с полтинкой, и то не всякий-то бросится…
— Семь рублёв без обиды давай, — ответил парень.
— Семь рублёв… на полном твоём удовольствии… штобы, значит… и горячее, и угощение… пожалуй, што обиды не будет… — ответил старик. — Уж путный хозяин, известно… обиды не положит работнику… удовольствует его… Ему ж веселей глядеть, как богоданные-то снопики… расти почнут…
Всё время, пока шёл разговор между мною и крестьянами, Сысоев улыбался, поглаживая усы и бороду, и искоса, пытливо поглядывал на меня. Абыш же стоял неподвижно и совершенно безучастно слушал, о чём около него говорят.
— Слушай, Абыш, — начал я, обратившись к нему, — ты брал у Митрофана Сысоева четыре пудовки с обязательством отработать ему этот хлеб, придёт жнитво, четыре дня…
— Отроблю, батюшка… И… и пошто он только жаловался… бог его… Микола… знает…
— Для того же, чтоб это дело было вернее, я дам башлыку твоему предписание… чтоб он выслал тебя в Атаманову, когда подойдёт рабочая пора…
— Не пиши… сам приду!..
— Спасибо тебе, милостивец! — произнёс обрадованный Сысоев, кланяясь. — Дай тебе господи… за твою правду… Я уже сам гумашку-то свезу… Миколаю Кульчуганычу… Оно верней будет дело-то.
— Хорошо, отвези! — ответил я.
— Сегодня же сбегаю… по твоей-то гумаге… Миколай-то его повернё-ёёт…
— Ну, затем ты, Сысоев, слушай! — прервал я.
— Говори, милостивец… Слышу… слышу… Дай тебе господи…
— Пудовка муки стоит десять копеек…
— Десять?.. Да пошто же десять-то? — удивлённо прервал он.
— Сколько же, по твоему, стоит она?
— Уж бёдко-бёдко двадцать-то копеек положить за неё надоть… Я… на обчество сошлюсь… Пусть обчество под присягой покажет, каков у меня хлеб-то: ядрёный, крупный, зерно к зерну… не чета, как у других! — говорил он, не обращая внимания на смех и шёпот окружающих.
— Ну… хорошо… пусть будет двадцать копеек, — ответил я. — Так слушай же: за те четыре дня, которые Абыш отработает у тебя, ты должен заплатить ему по семи рублей в сутки…
— Заплати-и-ить!? — удивлённо протянул он.
— Да, заплатить двадцать восемь рублей; а за вычетом восьмидесяти копеек, что стоят четыре пудовки хлеба, ты отдашь ему на руки двадцать семь рублей двадцать копеек… Понял?
— Как не понять, понял, — произнёс он.
— Для того же, чтоб ты не обманул его, а рассчитал как следует, я предпишу волостному старшине наблюсти за тобой и, в случае твоего упорства, взыскать с тебя эти деньги узаконенным порядком…
— Это ты по-каковски же меня рассудил? — спросил Сысоев, отставив левую ногу и заткнув пальцы обеих рук за кушак. — Это ты за што же зоришь-то меня, а?.. Не-е-ет… ваше благородие, у нас этак-то не судят, не погневи… Мы за энту обиду и до превысшей власти дойдём!.. Я же ему, теперича, хлеб давал, может, от смертного часу его спас… за то, штоб он отробил мне энтот хлеб… да я же и плати ему за работу? Не-е-ет, этак-то милосердствовать, ваше благородье, не доводится… Уж денег ему от меня не видать… не погневи!..
— Что же, ты не заплатишь ему?..
— И ни в жизть… Это чтоб лиходеем себе быть… да избави господи!..
— Есть у тебя, Абыш, 80 копеек, чтоб отдать ему?
— Нет… Весь вот тут, бачка! — тоскливо ответил он, разведя руками.
— Это можно из волостных сумм, сударь, выдать, а потом, при взимании ясака, получить с него! — вмешался Никита Васильевич.
— Ну, Сысоев, ты получишь 80 копеек, и более не имеешь права требовать, чтоб Абыш работал на тебя. А ты, Абыш, не являйся к нему на работу, твой долг уплатят!..
Абыш вышел из комнаты, продолжая кланяться даже и за порогом. На исхудалом лице его выражалась радость, в глазах искрились слёзы… И долго ещё со двора мне слышался голос Сысоева: «Не-ет… с этаким судом долго не проживё-ё-ёшь!.. Пущать тоже по миру нашего брата не доводится… Мы и до губернатора дорогу найдём… мы, коли што, и самолично…».
— И ндравный же мужик!.. — пронеслось среди усмехнувшихся крестьян.
— Обсуди, батюшка, теперича моё дело, коли время-то терпит тебе… Уж очень бы в обиде-то нам не хотелось оставаться, — заговорил, выдвигаясь из толпы, пожилой крестьянин, одетый весьма бедно: в смурый зипун с холщовыми заплатами на рукавах и груди. Широкое лицо его, обрамлённое окладистою бородой, в которой пробивалась уже густая седина, имело весьма степенный вид: серые глаза смотрели наблюдательно из-под густых русых бровей, и когда он говорил, то исподлобья оглядывал слушателя, как бы поверяя впечатление, производимое его словами. — Пасеку я держу, пчёлками кормлюсь, — продолжал он. — И редкий год, батюшка, выдастся, чтобы пчёлы у меня в Чернь не слетали… Уж как начнут роиться по весне… так караулю их… во все-то глаза гляжу… нет, всё роя два-три, а то, пособи Бог, и боле… улетят в Чернь… В ину пору выследишь их, где они оснуются, а в ино время и следа ихнего не найдёшь… В прошлую весну два роя слетели… ну, нашёл их в валежне, никак, пудов до семи медку-то в дупло… в дерево наносили. И ныне роёк слетел, также я выследил его и местечко заприметил, где он основался. Крутень… горка этакая есть; в Крутени в дупло также натаскали мёду. Всё караулил: придёт, мол, пора, выну мёд и
