Избранное - Николай Иванович Наумов

воск. А прихожу ноне вырезывать, гляжу: уж всё пусто, всё　вычищено. Сначала-то, было, в ум мне впало, что медведь позорил. Ну, опосля того всё-таки начал татар поспрашивать. Татары-то и сказали мне, что в Крутени-то Кимык, говорит, нашёл мед… никак, пудов пять будет. Я к Кимыку кинулся… спрашиваю его: нашёл мёд в Крутени? Нашёл, говорит!.. Это, говорю, мой мёд… потому, говорю, моя пчела отлетела, я всё лето сторожил его — отдай мне этот мёд… У тебя, говорит, везде твои пчёлы летают; кто бы где ни нашёл, всё твой мёд… Так и не отдаёт. Принудь его, батюшка, отдать мне моё добро! — закончил он, поклонившись.　

— А где же этот Кимык? — спросил я.　

— Здесь!.. Где? Он вышел, никак? — спросил он, оглянувшись.　

— Кимык… подь сюда! — крикнул Никита Васильевич, отворив дверь.　

В комнату вошёл высокий, худощавый, но сильного сложения инородец. Смуглое лицо его не носило того отпечатка униженности и покорности, какое выражалось в лице Абыша; оно было смело и энергично. Поклонившись мне, он расставил ноги и, заткнув пальцы рук за ремённый поясок, так же усаженный оловянными пуговицами, как у Абыша, спросил:　

— Чего изволишь от меня? Я Кимык!　

— Ты нашёл мёд? — спросил я.　

— Нашёл…　

— Вот этот крестьянин, — начал я, указав ему на просителя, — говорит, что этот мёд наношен его пчёлами, отлетевшими весною в Чернь, и просит, чтоб ты возвратил ему этот мёд.　

— Уж ты, Максим Назарыч, моего мёду не отведашь! — с иронией произнёс Кимык, обратившись к просителю… — Охоч ты до дарового-то медку… да вишь… я-то не прост, не Намжилка… меня не одурачишь… Не отдам я ему мёд, ваше благородье, — произнёс он, обратившись ко мне. — У него и своего много… Мой мёд не его пчела носила…　

— А чья же? Ты знаешь разве? — спросил я.　

— Божья…　

— Хе… божья! — повторил, усмехнувшись, Максим Назарыч. — Ты вникни, Кимык Балтаныч, в дело, а зря-то не говори. Это мои… пчёлы… носили, мой роёк!..　

— Твои!.. Ты метил их, а? — спросил Кимык.　

— Чудак!.. Как же ты на божью тварь метку положишь… а-а? В уме ли ты?..　

— Почём же ты знашь, коли так, что это твои пчёлы?　

— Ведь… я, поди, бежал за ройком-то… видел, где он основался…　

— Бежа-а-ал! — протянул Кимык. — А что-ж ты не поймал его, а?.. Пошто другие-то пасечники, коли следят за роем да　наметят, куда присядет матка… так сейчас сгребают её в сеть? А ты, вишь, какой простенькой, и шевелить её не стал… пустил в Чернь гулять… ой… ой!.. Нет, если б ты свою-то пчелу увидел… так полсотни вёрст пробежал бы за ней, да дни и ночи над ней бы сиднем сидел, а не пустил бы без призору по Черни гулять… Знаю я тебя!.. Его пчела, вишь, носила в Крутени мёд! — произнёс он, обратившись к окружающим. — Пошто ты, коли знал, что это твоя пчела, — не сидел над ней, не караулил её?　

— Не разорваться же мне ради одного ройка… У меня, Кимык Балтаныч, пятьсот колодок пчёл-то, есть за чем присмотреть… знай!　

— Чем же ты докажешь, что найденный Кимыком мёд действительно наношен твоими пчёлами? спросил я.　

— Чем тут докажешь! — ответил он. — Энти дела у нас по совести делаются… Одно и скажу, что окромя моей пчелы какой же другой наносить, коли я доподлинно знаю, что мой роёк в Крутень слетел да основался…　

— Скажи мне, пожалуйста, зачем ты, если выследил, что твой рой пчёл слетел в Крутень и, как говоришь, основался там, не предупредил об этом в то же время живущих поблизости к этой местности татар… не заявил башлыку их и своему старосте, что твои пчёлы в Крутени? Тогда бы у тебя были доказательства, что найденный в этой местности мёд действительно наношен твоими пчёлами и принадлежит тебе. Отчего ты не сделал этого?..　

— Вишь вот грех-то!.. И в ум не впало… объявить-то! — смешавшись, ответил он.　

— Не впало бы тебе в ум?! — насмешливо произнёс Кимык. — Ох, Максим… не лукавь… не вводи в сердце…　

— О-о… какой строгий!.. Не вводи его в сердце! — жёлчно ответил Максим. — А ты не забывайся… перед ликом-то начальника, его высокоблагородия, — строго произнёс он. — Глупый… опамятуйся!..　

— У Намжилки в прошлом году ты свой мёд отобрал? — спросил его Кимык.　

— Свой.　

— Сво-о-ой!.. Хошь, я тебя обнаружу, а?..　

— Обнаружу!.. — повторил, усмехнувшись, Максим. — Чего ты обнаружишь-то… а?.. Чего ты стращашь… а?.. Обнаружу, говорит, повторил он, обведя окружающих смеющимся взглядом. — А чего обнаружишь, и сам не знашь… Чудак, право… Глупый, говорю, человек!.. О-обнаружу!..　

— Я… Максим, смирно жил: не лез на тебя, — произнёс Кимык.　

— Кто б исшо допустил тебя… на себя-то залезти… Хе… ты бы… хоть… поприличней слова-то выпущал пред начальником, — снова строго-внушительным тоном заговорил он. — А то ещё стращашь… Обнару-жу!.. Ну, что ж замолчал? Обнаруживай!..　

— Ваше благородье… Ты Максиму не верь: он плут! — горячо заговорил Кимык, на лице которого выступила краска. — Он уж который год обират по Черни мёд у татар… Верь… это вот какой плут!.. Слушай… Как придёт, слышь, время… што наши татары пойдут на промысел в Чернь… мёд… искать… он и почнёт по сёлам ездить, водкой татар поить да выведывать: не нашёл ли кто из наших мёду… А те с простоты-то да спьяна и сболтнут ему… што… вот хоть бы я, к примеру, Кимык, нашёл мёд. Он и приступит: где нашёл? В Крутени, скажут ему… Вот он и привяжется, што… это его пчела слетела туда да наносила мёду. Кричит: подай!.. Не правда, скажешь… а?.. — спросил он Максима.　

— Болтай… болтай… послушам, чего дале-то сболтнёшь…　

— Сболтну… я-то по правде сболтну…　

— Ну… ну… послушам… болтало-то ведь… не привязано, хе… — насмешливо ответил Максим.　

— А кто упрётся… слышь, ваше благородье, не станет ему мёд отдавать, — продолжал, всё более и более воодушевляясь, Кимык, — так он чиновниками почнёт стращать… Просьбой отдай, говорит, а то тебя в город выпишут… на следствие… в острог посадят… Глупый-то кто испужается… да и отдаст ему… только бы греха не нажить… Не правда, скажешь, Максим, а-а… Намжилку ты в прошлом году не стращал этак-то, а?