Избранное - Николай Иванович Наумов
— О-ох, господи… за грехи только с нечистью… путать меня!.. — произнёс Сысоев, глубоко вздохнув и набожно взглянув на икону.
— Правда это, что он говорит? — спросил я Сысоева.
— Уводил… не потаюсь!.. — ответил он.
— Зачем же ты уводил?..
— Хе… зачем? — усмехнувшись, повторил Сысоев, проведя рукою по бороде и усам. — Да вот и говорю, милостивец, што бить бы нашего брата надоть, выволочку-то такую бы задать, штоб до могилки памятна была; вот и были бы умней, и сами-то в спокое бы жили… и начальство-то не утруждали бы просьбами… в грехи-то наши не путали!..
— Ты объясни мне: для чего ты без его позволенья коня у него увёл? — снова спросил я, прерывая поток его красноречия.
— Хе… нешто разбой какой сделал я?.. — спросил он.
— Да! Для чего ты увёл?
— Коня я увёл у него, братец ты мой, вот для какой причины, — ответил он, немного подумав, — ведь взять теперича у него в случае неустойки, окромя коня, нечего. В избе-то у него, окромя бабы да сарыни… пустёхонько… то ись берёзового голика не найдёшь… Из одной чашки, как собаки, прости господи, лакают!.. Ну, и увёл у него коня… Чего с него взять?!. Вот он весь тут: чего на нём, то и при нём…
— Ты всё-таки не объяснил мне: для чего ты увёл у него лошадь? — настойчиво спросил я.
— А так полагая, милостивец, в своём-то уме-разуме: возьму, мол, у него коня да и придержу у себя, тогды уж он беспременно придёт и отработает долг, а когды отработает сполна долг, тогды и коня ему отдам!.. Да вишь вот, сердоболье-то заело… не надоть бы и отдавать.
— Нешто ты коня мне отдал? — спросил его Абыш.
— А кто ж?.. — не глядя на него, спросил Сысоев.
— Пошто, Митрофан, ты врёшь?!.. А?.. Пошто ты врёшь?.. Погляди ты на своего бога, а!.. Вон он, старичок-то Микола ваш! — говорил Абыш, указывая пальцем на икону Николая чудотворца, висевшую в переднем углу. — Он добрый старичок… добрый… кабы он не добрый был, давно бы тебя пришиб… Ваш бог не наш шайтан… Наш бы шайтан э… э… давно бы кончал тебя…
Никита Васильевич засмеялся и, по обыкновению, закашлял в руку, глядя на комичную фигуру Абыша, с жаром объяснявшего неправду.
— Уйми его, пущай не врёт! — с поклоном обратился ко мне Абыш. — Плакал я, в ноги кланялся: «Отдай мне, Митрофан, коня… я тебе и так отработаю хлеб. Пущай, говорю, и твой бог Микола, и мой Шайтан… кончают меня, и бабу кончают, и сарынь всю кончают, коли не отработаю тебе хлеб. Бедный я… у меня всего один конь, куда я без коня, бе-е-да!». Не отдал!.. Пошёл к его старосте Василью, тому в ноги поклонился: «Вели Митрофану коня мне отдать». Пошёл староста Василий к нему, мужик ихний пошёл… много их мужика пошло… «Отдай, говорят, Митрофан, коня Абышке… грешно, говорят, зорить его». Шибко его корил их мужик… Не отдавал!.. Василья-то, старосту, за ворот брал… Грех такой был, бе-е-еда!..
— За ворот брал… хе… возьми-ко! — смеясь, произнёс, не глядя на него, Митрофан. — Зады… нешто не писаны…
— Брал! — крикнул Абыш. — Пошто ты врёшь, Митрофан? Староста Василий живой человек… сам скажет: брал!.. Староста Василий и коня у тебя отобрал и отдал мне… Пошто ты врёшь!.. Ой… ой… худо энто, Митрофан, — закончил Абыш, качая головой.
— Скоро начнётся у тебя жнитво? — спросил я Сысоева.
— Гляди… за недельку-то и приниматься надоть…
— А что стоит у вас пудовка ржаного хлеба? — спросил я его.
— Глядя по хлебу и цена, милостивец, — ответил Митрофан. — Каков хлеб… Хороший хлеб продаём и тридцать пять, и сорок копеек пудовку…
— Митрофан Артемьич… когда же у нас хлеб-то был в этакой цене? — прервал его Никита Васильевич.
— Случалось, милый… што ты…
— Я девять лет живу здесь, не слыхал о такой цене!
— Оно чего говорить… точно… за последни-то года Господь взыскал урожаем… Оглянулся, говорю, на нас творец-то небесный. Послал хлебец в цене-то, — говорил он каким-то особенно мягким голосом, избегая взглядов Никиты Васильевича.
— Почём же ты ценишь пудовку того хлеба, что дал Абышу? — снова спросил я Сысоева.
— Как ты его, милостивец, на цену-то будешь класть?.. Мы все под работу даём, — ответил он.
— Ну, если б ты продал его, то сколько бы взял за пудовку?
— Да што, сударь… пустой это разговор!.. Цену мы кладём… глядя тоже, кто покупает! — снова уклончиво ответил он.
Я распорядился, чтобы все крестьяне и инородцы, имевшие до меня дело, вошли в комнату. Минуту спустя они один за другим входили в дверь. Крестьяне и крещёные инородцы, войдя в комнату, прежде всего крестились, и потом уже кланялись мне, приветствуя: «Доброе здоровье твоей милости!» или «Ночевал здорово, батюшка!» и т. п. Некрещёные же инородцы, входя, только кланялись и старались стать в стороне, поодаль от других.
— Скажите-ка вы мне по правде, — обратился я к крестьянам, — почём продавали вы в прошлую зиму пудовку ржаной муки?..
При этом вопросе крестьяне и инородцы молча переглянулись между собою.
— Ржаной-то муки пудовку почём продавали? — повторил один из крестьян, седой уже старик, в больших серых глазах которого отражались и добродушие, и искренность, внушавшие к нему невольное почтение и доверие. — Да почём продавали-то? — повторил он, поглядев вокруг себя: — десять-то копеек красная цена была.
— Де-е-есять, — повторил Сысоев, искоса посмотрев на него.
— Ай дороже, скажешь, а? — спросил у него старик. — Да я первой двадцать три пудовки по десяти копеек продал тому… вон… как он ужо… дай бог память… ну-у… вытряхнуло из ума-то, — говорил он, почёсывая затылок, — Филоху… Моркелычу… вспомнил… Приказчик он из Бийска…
