Избранное - Николай Иванович Наумов
— За своё кровное если стоять, так устращивать разве, а-а?..
— Кро-о-вное!.. У тебя всё кровное… А как ты мне грозил чиновником-то… ну-ко… скажи… а?..
— А хоша б и грозил… што ж из эстого, ну? И грозил!.. Вот мы пред ликом его высокоблагородия стоим. Нешто худое чего сделал я, а-а?.. Где ж на вас, собак, суда-то искать… окромя начальства, а?.. Глупый ты человек, право, хошь бы говорил-то резон… а то мелет… мелет… О-обнаружу! А чего обнаружил-то: што чиновником вашего брата припугивал, штоб правды от вас добиться… Обнаружил… хе… — смеясь, заключил он. — Прикажите ему, ваше высокоблагородие… отдать… мне мой мёд… окажи милость…
— Нет, не прикажу, — ответил я.
— О-о… пошто же так? — удивлённо спросил он.
— Признаю твою претензию неосновательной. Представь доказательства или свидетелей, что найденный Кимыком мёд действительно наношен твоими пчёлами, и тогда я прикажу возвратить этот мёд тебе…
— Моими, батюшка, верь совести, на Бога сошлюсь, моими…
— А кто поручится, скажи мне, что через час не придёт ещё кто-нибудь… и так же скажет, что мёд в Крутени был наношен его пчёлами… и так же на Бога сошлётся и на совесть, кому же из вас тогда я должен буду поверить, а?..
— Ишь вот промашку-то какую дал! И то бы надоть в то время старосте объявить да башлыку… Ишь… ум-то, говорю, у нас… завсегды задней заклёпкой крепок, — говорил Максим, всхлопывая себя руками по бёдрам. — А-ах ты, горе какое, а!.. Так… уж не будет, батюшка, твоей милости ко мне? — снова спросил он.
— Нет, не будет, голубчик.
— А-ах ты, горе-то, а?.. Ну, не погневи, что потрудил тебя своей докукой… Дай тебе, Господи, за доброе слово… что надоумил. Уж напредки, теперича, коли што, так уж мы свидетелей предоставим… Прости уж меня, Кимык Балтаныч, што побеспокоил тебя, говорил он, с христианским смирением кланяясь Кимыку. — Владей моим медком, кушай его на доброе здоровье.
— Съедим, Максим… съедим!..
— Кушай!.. Давай Бог… чтобы только впрок пошёл!.. А ты бы, ваше высокоблагородие… хоша бы на половинке помирил нас… Яви милость!.. — снова обратился он ко мне. — Бёдко ведь… мне… право, бёдко.
— Не могу и этого сделать… не проси!..
— Не можешь! Эко ты дело, а?.. Задаром только съездил, день потерял…Ну, прости, коли так… А на половинке-то помирить всё бы, слышь, безобидней было: по крайней мере, знал бы, што недаром съездил… Право… Яви-ко милость! — кланяясь, заключил он.
Получив отказ на своё ходатайство, Максим Назарыч отошёл к дверям и долго топтался на одном месте, то почёсывая затылок, то выражая втихомолку окружающим свои сетования, что напрасно потерял время. Впоследствии я узнал, что он купил спорный мёд и воск у Кимыка за три пудовки ячменя и десять фунтов табаку. Одинаково помирились после моего разбирательства и Абыш с Митрофаном Сысоевым. Мировая состоялась на том, что Абыш отработал Сысоеву пять дней, а Сысоев обещал снабдить его за то хлебом осенью и зимой.
Остальные крестьяне и инородцы были собраны для разбирательства дела, начавшегося по жалобе инородца Кучука Самкоева на крестьянина Ивана Степанова, который будто бы по ненависти к Самкоеву убил его лошадь. По разбирательству дела оказалось, что лошадь у Самкоева пала в поле, и он, в отмщение Степанову, бывшему однажды свидетелем по обвинению Самкоева в воровстве, нарочно ночью разрубил у мёртвой лошади топором живот, а на другой день заявил башлыку, что лошадь его зарублена, и башлык вошёл с рапортом по начальству о преступлении, совершённом, будто бы, Степановым.
Едва я окончил разбирательство этого дела, длившееся почти до часу и нуждавшееся ещё в оформлении его обычным следственным порядком, как к воротам подъехал на рессорных пролётках, заложенных парою прекрасных гнедых лошадей в дышло, плотный мужчина в пуховой шляпе и в светло-коричневой, тонкого сукна, шинели. Только что послышался стук рессорного экипажа, как среди крестьян и инородцев пронёсся шёпот: «Назар Степаныч приехал!». Никита Васильевич, всё время стоявший у косяка двери, при этом известии скрылся из комнаты, а крестьяне и инородцы, толпившиеся у двери, расступились, очищая путь такой влиятельной особе. Признаюсь, я с любопытством ожидал появления этого замечательного в своём роде субъекта. После освящения построенной им церкви он задал богатый обед для приглашённых на церемонию уездных властей, напился пьян, разругал всех гостей, многих из них вытолкал из своего дома, прибил протоиерея, святившего церковь, и выражал подозрение, что сановитые гости скрали у него серебряные ложки и другую ценную посуду… Нанесённые им оскорбления грозили принять серьёзный оборот, но дело замяли благодаря повинной, принесённой Назаром Степанычем.
Спустя минуту дверь распахнулась, и в комнату вошёл Назар Степаныч, гордо оглянув и не удостоив поклоном униженно кланявшихся ему крестьян и инородцев. Это был человек среднего роста, полный, с широким лицом, украшенным узенькими глазками, сплюснутым носом и толстыми губами. Подбородок и усы его были тщательно выбриты. Чёрные, как смоль, волосы разделены были пробором посредине головы и расчёсаны надвое. Одет он был в чёрный, длиннополый, тонкого сукна, сюртук и необыкновенно широкие брюки, закрывавшие носки лакированных, сильно скрипевших сапогов. На шее его красовалась золотая медаль на анненской ленте, по глухому жилету малинового бархата с золочёными пуговицами тянулась массивная золотая цепь от часов; коротенькие толстые пальцы были усажены золотыми перстнями и кольцами.
— Слышу, что новый начальник удостоил приехать к нам… Ну, милости просим… Дай, говорю, поеду, честь ему сделаю… Здравствовать желаю вашему благородию, — развязно-фамильярным тоном произнёс Назар Степаныч, подходя ко мне и подавая руку.
— Знаешь поди, кто я? — спросил он.
— Нет, не знаю…
— Купец второй гильдии Назар Степаныч Куртегешов! — с достоинством отрекомендовался он.
— Очень приятно. Садитесь! — пригласил я.
— Сядем, сядем! — ответил он, приподнимая сзади полы сюртука и усаживаясь на стул. — Зачем же ты, ваше благородие, ко мне не пристал, а?.. — спросил он. — У меня дом-то почище; у меня, брат, небель-то бархатом околочена… девять комнат в доме-то: было бы тебе где разгуляться… Назара, брат, все знают… все чтят, все к нему идут, а ты обошёл… Ты спроси-ко вот у кого хошь, что за человек Назар… а?
— Я уже слышал.
— Слышал… а-а-а? Ну, зачем же не пришёл ко мне, коли слышал, а? — спросил он, насупив свои густые чёрные брови.
